Чистая Россия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Красота», которой восхищался Достоевский, на греческом звучит очень странно, даже неприлично для русского уха: «калос». Впрочем, в древнерусском языке есть полный аналог — слово «добро». Это внешняя и внутренняя красота в одном флаконе, и флакон крупный: красивая женщина, добрая женщина (впрочем, и мужчина), есть женщина и добрая, и толстая. С точки зрения современной эстетики — рыхлая до неприличия бабища. Добро отдельно, красота отдельно.

Разделение красоты и доброты произошло в незапамятные времена, возмущаться им бессмысленно, надо о нём знать и обеспечивать их единство личными усилиями, не рассчитывая на «культур-мультур». Разделение-то происходит постоянно, по разным причинам. Хороший, хотя недобрый пример, дала история России после 22 августа 1991 года. Это 22 августа оказалось первым и последним днём нормальной политической свободы в стране.

Что первый — вышло случайно: борьба среди различных кланов номенклатуры велась настолько некрасиво, что одна из сторон прибегла к демократической демагогии и, победив, несколько часов изображала решимость жить демократически. Что последний — вышло закономерно, ведь объективных экономических, психологических, культурных причин для свободы не было. Девять десятых жителей страны были связаны с милитаристким деспотизмом, так или иначе его обслуживая и от него питаясь. Поэтому уже с 23 августа эти девять десятых стали дружно пятиться от свободы под самыми разными предлогами. Сколько было красивых аргументов в защиту тайной политической полиции большевиков! А сколько можно было бы ещё сочинить таких аргументов!! Да только аргументы были не очень нужны, ведь против Лубянки реально выступал даже не один человек из десяти, а один человек из тысячи.

Вот в такой стране интеллектуалы продолжали свою деятельность — и прежние интеллектуалы, всю жизнь обслуживавшие советский режим, и новые, приезжавшие из-за рубежа, старые и молодые. Большинство из них были резко политизированы — то есть, зарабатывали на жизнь, пропагандируя политический курс обновлённого деспотизма, без всяких рефлекций и уж подавно без угрызений совести. Меньшинство старались быть аполитичными и в той или иной степени преуспевали. Среди этого меньшинства (было ещё оппозиционное меньшинство, но им за его немногочисленностью можно пренебречь; об этой ничтожной горстке есть Кому Позаботиться) и родился удивительный аргумент в оправдание аполитичности — эстетический.

Позитивно этот аргумент выглядит так: да, режим деспотический, зато красивый. Далее следуют рассуждения о красоте серого цвета и его преимуществе перед яркими и броскими красками, с которыми сравнивались демократические идеалы. Дни «серые», зато творческие. Жизнь не цирк, свободу предают те, кто кричит о свободе, русская интеллигенция криклива и бесплодна, а вот теперь установился настоящий, красивый режим трудолюбия, по-западному аккуратного, подтянутого труда. Наконец-то Штольц победил обломовщину. Люди с хорошим образованием всё это придумывали, они явно читали эссе Кьеркегора о том, что современный Авраам — это не истерический религиозный проповедник, а скромный, незаметный в толпе клерк, в груди которого совершается Откровение.

На самом деле, режим окрашен не в серые тона, а в голубые («и вы, мундиры голубые»), причём с кровавым подбоем. Никакого «аккуратного и подтянутого труда» нет, есть коррупция, казнокрадство и традиционное для России расшвыривание денег по ветру (при этом, заметим, аполитичным интеллектуалам достаётся симпатичная толика).

Впрочем, новые эстеты больше не режим защищают, а себя, представляя красоту дел своих — оппозиционным актом. Невидимым оппонентом при этом остаётся совесть, та совесть, которая нашёптывает про правду, про долг образованного и критически мыслящего человека…

Вот Альберт Кох защищает довольно грязную и очень хорошо оплаченную (не из личных средств, конечно) серо-голубым (следовательно, сизым?) полковником работу по уничтожению независимого телевидения в России: «Это было весёлое занятие» (Коммерсант-деньги, № 44, 2007, с. 20). Другие герои, которые никого не уничтожали, но аполитичными были «по самое не хочу», много писали о том, что у них было «эстетическое противостояние режиму». Эти «красиво», «весело», «изящно» писали книги, зарабатывали деньги, открывали картинные галереи, создавали русский интернет и т. п.

Так в 1990-е годы в новом виде повторилось самооправдание интеллектуалов брежневской эпохи. Анатолий Курчаткин, благополучный выпускник Литературного института, работавший в «Нашем современнике», так писал:

«Андрея Синявского принято осуждать за эти его знаменитые слова — «у меня с советской властью стилистические разногласия», — а на самом деле — о, какие гениальные слова! Эстетическое в искусстве на самом деле куда существеннее идеологического. Идеология — обертка, упаковочная бумага, эстетическое — то что в ней, внутри. Юрий Казаков, Юрий Трифонов, Василий Шукшин — называю лишь абсолютные, безоговорочно и всеми признанные имена — все работали внутри той самой, вырабатываемой, как мед в ульях, в прохладных кабинетах ЦК КПСС, советской идеологии, но у кого повернется язык назвать написанные ими вещи советскими? Потому что эстетически они были свободными. Потому что красота и уродство трактовались ими так, как века и века до создания КПСС, и никакая идеология-обертка ничего с этим эстетическим содержанием их творчества поделать не могла».

Разумеется, ничего «всеми признанного» в названных Курчаткиным именах нет. Это типичные советские писатели, которые выглядели эстетическими гигантами лишь на безнадёжном фоне общей интеллектуальной обслуги. Впрочем, важнее — и объективнее — другое: Синявский-то сам, не будучи большим писателем, прославился именно тем, что в силу эстетических расхождений попал в тюрьму. У него была масса возможностей притормозить и поехать в другом направлении, и тогда бы он оказался в компании Курчаткина, Шукшина и прочих. Нет, — в тюрьму. Это уже не эстетика, это этика и, поскольку это этика в деспотических условиях, то одновременно и политика.

Эстетизм может быть аргументом в споре, и аргумент такой обрывает спор. Попробуйте в ответ на заявление: «Вы назвали неверную цифру» ответить: «Бросьте, это пошло!» или «Фи, это некрасиво!», и поле боя останется за Вами.

Эстетизм аполитичности имеет ещё одну слабину: он сам себя оценивает. Иногда такая оценка, видимо, достоверна: когда человек заявляет, что он «весело» отрубал голову бунтарю, нет оснований не верить. Лицо, правда, было скрыто маской палача, но самоотчёт есть самоотчёт. Другое дело, что «весёлость» палача хочет отождествиться с весельем клоуна, и тут надо напоминать: клоун никому голову не отрубает и даже пальчики не отшибает, тем более, за деньги. Клоун веселит других, а не веселится.

Впрочем, значительно чаще самооценка попросту завышена и является в лучшем случае попыткой успокоить свою совесть, а в худшем — расхваливанием своего товара в ущерб чужому. В 1990-е годы в России складывался интернет, и одна из самых трагикомических претензий — что кто-то из тех, кто пользовался интернетом, его «создавал», да ещё делал это так «красиво», что это может быть зачтено в акт не только эстетический, но и политический. Гордынька… Интернет не «создают» вообще, как не создают «книжность». Технически интернет, кстати, создавали российские чекисты, они и сохраняли, и сохраняют над ним полный технический, а во многом и политический контроль. Содержательно же интернет создавали тысячи людей, и когда кто-то из этих тысяч начинает говорить о себе как о создателе эстетики русского интернета, или о тех, кто создавал в этом интернете некие «базовые нормы», это не может вызвать ничего, кроме недоумённого поднятия бровей.

Конечно, деспотизм уродлив. Однако, уродливость его обычно внутренняя, потому что у деспота есть деньги, чтобы нанять приличных оформителей. Советский деспотизм тоже ведь, в конце концов, платил деньги и способным оформителям. Микеланджело работал для римского папства, когда то было в самом печальном (и деспотическом) состоянии. В любом случае, уродство деспотизма — нравственное, не эстетическое. Этика разошлась с эстетикой давно, когда убийство и угнетение людей превратилось в технический акт. Сталинское правление было плохо не тем, что задавило талантливых художников и насадило китч, а тем, что уничтожило миллионы людей. Брежневское правление было уродливо не тем, что плакаты были низкого качества, а тем, что мешало свободе веры, ввело войска в Афганистан, помогали террористам. Деспотия, восстановившаяся в 1990-е годы, плоха не уродством (хотя уродства хватает), а кровопролитием и насилием. Когда на человека сбрасывают бомбу это, конечно, уродливо. Однако, считать красоту противостоянием бомбе, неверно. Красота противостоит уродству, но бомбе противостоит нечто совсем другое. Иисус иронизировал над теми, кто протягивает голодному камень вместо хлеба. А если человек просит защиты от голода, рабства, смерти, разумно ли протягивать ему красивую картину или изящный веб-сайт (за который, к тому же, получен очень приличный гонорар, иногда от того же деспотизма)? Красота — прекрасная защита от лжи, только именно эту защиту каждый должен и может создавать в себе сам. Чистая, свободная Россия — красивая Россия, но путь к этой чистоте не лежит только через красоту отдельно стоящего русского человека. Есть ещё красота совместной жизни — красота политики, красота взаимопомощи, красота совместной работы по преображению России.

III. ЧИСТОЕ БУДУЩЕЕ — ЭТО ХОРОШО ОЧИЩЕННОЕ ПРОШЛОЕ

«Мы не жили в то время и не имеет права судить тех, кто не выдержал и согрешил». Эта формула мирная, но есть её агрессивный вариант: «Вы не жили в то время…».

Иногда неправота этой формулы бросается в глаза. «Мы не жили в то время», — говорят о сталинском времени люди, жившие во времена брежневские. Велика ли разница? Для коммунистической номенклатуры превеликая, ведь в 1937 году она жила в постоянном страхе за свою жизнь, а в 1977 году жила в постоянном ощущении надёжности и стабильности. Для человека, который боролся за свободу вероисповедания, разница невелика: таких и в 1937 году сажали в тюрьму, и в 1977-м.

Номенклатура брежневская и примкнувшие к ней, правда, любила подчёркивать: в 1977 году сажали за то, за что в 1937 году расстреливали.

Вот спасибо, барин! Могли бы и нас и расстрелять!! Премного Вами благодарны!!!

Все люди живут в одном времени — времени гибели и спасения, времени агрессии и миротворчества, времени подлости и времени святости. Кто считает, что время делится на минувшее и настоящее, тот убивает настоящее, а заодно и будущее. Осторожнее: кто говорит «мы не жили в том времени», тот не живёт в одном времени с окружающими. Он живёт в таком времени, где не давят — а если вдруг в его время ворвутся и надавят, он заранее согласен сломаться. Он сломался ещё до того, как на него надавили.

Человек, который не хочет «жить в том времени», ищет добра: не хочет осуждать сломавшихся. Только «не осуждай» не означает «защищай». Чистое не то прошлое, которое позолотили, а то, которое приняли как своё настоящее и поступили не так, как поступили в прошлом, выбрали добро, а не зло.

Время не слишком отличается от пространства. Многие люди не умеют жить в своём пространстве — они его загаживают, а потом ищут новое место, чистое, где можно гадить, не боясь запачкаться самому. Так и создаются мифы о недостатке «жизненного пространства», а необходимости «защиты Родины» где-нибудь за тридевять земель от родного клозета. Так создаются империи — великие, тысячекилометровые выгребные ямы. Человек сперва гадит в своём времени, потом оправдывает тех, кто гадил в прошлом, а заканчивает цинизмом, этой высшей стадией хроноимпериализма, провозглашая, что и в будущем всегда будет лишь время гадства и греха.

В пространстве чисто не там, где мы не можем испачкаться, а там, где мы не пачкаем. Так и во времени: чисто не там, где смиряются с грязью, а там, где чистят сердце усерднее ботинок. Чистят, начиная с прошлого, даже в том, в котором не жили, потому что наше прошлое — такой же общий дом человечества, как и наша планета. Кто не жил в прошлом, тот и в настоящем ни жив, ни мёртв.

"Я мечтаю о том, — сказал Сергей Ковалёв в феврале 2006 г. — что… новая русская «Солидарность» сядет с властью за один круглый стол. И не будет искаться никакой компромисс. Предмет мирных переговоров будет следующей: мы готовы обсуждать с вами условия вашей мирной капитуляции. Пойдите вон. Это и есть то единственное, о чём с этой властью можно говорить" (Карта. № 45–46. 2006 г. С. 58).

I have a dream, как говорил Мартин Лютер Кинг… Проблема в том, что Ковалёв предполагает: оппозиция объединится "в результате того давления власти, которое та планомерно оказывает на гражданское общество". Нет, власть давит не на гражданское общество, а на разрозненные группы, не имеющие ни идеалов, ни стремления обрести идеалы. Толпа солдат — не гражданское общество, как ни дави на солдат генералы. В чём и отличие России от Польши. Лопнуть власть может — как горбачёвская — но вступить в переговоры не может, как не может немой декламировать. Поэтому нужно потихонечку организовываться, но не для переговоров с властью, а для того, чтобы стать властью. И прежде всего — избавляться от милитаризма в сознании, от всех этих "хорошо бы на Украину без визы", "а чего это ты не в ногу", "кто не с нами, тот против нас" и пр. Что до "подите вон", то это, конечно, мечты. О безоговорочной капитуляции переговоров не ведут — просто выгоняют вон и точка. Либо угрожают убить, но ведь было бы стыдно угрожать убийцам стать им подобным.

Что поражает в российской политике: многое изменилось с советских времён. В оппозиции теперь люди с опытом большого бизнеса, сидевшие в премьерах, ворочавшие миллиардами долларов, а теперь миллионами ворочающих же, но ведут себя именно в политике словно первоклассники. Когда эти люди заводят бизнес, то наверняка просчитывают все, самые плохие варианты развития событий, по возможности «закладываются», подстраховываются на будущее. А тут — собрались выдвигаться в президенты и не предусмотрели простейший вариант: а вдруг номенклатура будет мешать? Вдруг не даст снять зал? Вдруг то, а вдруг сё? Такая легкомысленность объяснима, видимо, тем, что политика — настоящая — оказалась вовсе не тем, к чему эти люди привыкли, а привыкли они к интригам. При первом же препятствии оказалось, что запасных вариантов нет ни у Явлинского, ни у Немцова, ни у Каспарова, ни у Касьянова, ни у Рыжкова, а есть только у Буковского и его помощников, не обременённых опытом власти Подрабинека и Прибыловского.

Слабым местом политики, таким образом, оказались не чужие, а свои, и не институты, а люди — самонадеянные, легкомысленные, а может, и трусливые. Чекисты, которые приходили к директорам заведений с залами и угрожали, не трусливы. Они — простые палач, выполняющие то, за что им платят. Тот же Немцов хвалился, что спас чекистов, выделяя им жильё бесплатное. Сеющий бесплатную квартиру для чекист пожал чекисткую десницу и ухнул… А вот тихие русские женщины, которые — ни одна! — не решилась исполнить свою работу, свой долг, и пренебречь абсолютно противозаконными приказами чекистов… Чего испугались? Не стали бы их убивать. Уволить — да, наверное, уволили бы… Так что, не на гнусном капиталистическом западе, а в России, хоть до 1990 года, хоть после, увольнение — словно смертный приговор? Неправда! Есть жизнь и после увольнения!

Люди, которые не позаботились подстелить себе соломки… Люди, которые подстелили себе соломки слишком много, так что не могут теперь слезть с неё, не решаются рискнуть и пойти наперекор деспотии… Всех их объединяет одно: своеобразное отношение с будущим. Будущее для них не существует. Они хотят вечно длить настоящее. Одни боятся потерять должность. Другие имеют миллионы, а то и миллиарды, но не позаботились приобрести хотя бы один-единственный дом, где могли бы собираться без боязни с единомышленниками. Да неужели у Чубайса или Немцова нет под Москвой дачки, где можно разместить пятьсот человек на лужайке? У Черномырдина стадион на даче, а у этих даже теннисного корта нет? Не верю!

УСЛОВНЫЕ ЕДИНИЦЫ И БЕЗУСЛОВНЫЕ МИЛЛИОНЫ