Чистая Россия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Миллионы людей жили в России и живут, но до сих пор единичны люди, способные ответить как Андрей Сахаров на вопрос: «Поддерживаете ли Вы Горбачёва?» Сахаров ответил: «Условно». Чем и разоблачил себя: условная единица среди безусловных миллионов, которые многое делали условно, но вот поддерживали начальство — безусловно. Демократы, которые за демократию, при условии, что за то не накажут… Кадеты, которые за конституцию, при условии, что конституция отделена от реальной жизни… Либералы — при условии, что либерально будут относиться и к их казнокрадству… И все, безо всяких условий, за наличное начальство.

Тут и обнаруживается принципиальная разница между кесарями и Богом. Кесарю нужна поддержка, Бог её даже не просит. А зачем она Ему? Разве крыша нуждается в поддержке сосулек? Бог вообще ни в чём не нуждается, и все человеческие славословия — не более чем восторг сосульки: «Крыша, миленькая, какая же ты прочная!»

Кесарям тоже хочется не поддержки, а славословий — чтобы подданные считали себя сосульками, которым без крыши не жить. Ишь, куда поехала: это Небеса — крыша, которая стоит без стен, и Бог — Он и без людей Бог. А самый вертикальный кесарь — всего лишь гимнаст на верхушке довольно причудливой комбинации из тысяч людей. Православный мыслитель Владимир Соловьёв описал это как «горизонты шоколадные в вертикальных небесах». Много их — пирамидок из шоколадок, и каждая мнит себя вавилонской башней. А солнышко греет, а шоколадки тают, тают…

Земные царства и делятся на демократические — это где шоколадки понимают, что пирамида власти сложена из них, и складываются в пирамиду на определённых условиях, и на недемократические. Это — где все население запихнуто в морозильник (насчёт «подморозить Россию» — современник того же Соловьёва, Победоносцев). Так что когда в наши дни говорят «американцы поддерживают своего президента» и «русские поддерживают своего президента», полезно помнить: в Америке президента именно поддерживают, и весьма условно, в России же не народ, а президент, не условно, а безусловно, и не страна поддерживает власть, а власть держит страну в морозилке.

Земная власть крайне условна, потому и нуждается в безусловной поддержке, но имеет право лишь на условное сотрудничество. Небесная власть безусловна настолько, что её и властью-то называть не совсем верно — разве что «власть любви». Но это уже поэзия, а не политика. Бог имеет право на безусловную поддержку, но не нуждается даже в безусловном сотрудничестве. Безусловный Бог заключает безусловные договора — безусловные не потому, что с Богом неуместен спор, а потому что Бог никаких условий не выдвигает, а просит одного — поговорить. Бог — Слово, жаждущее общения при любых условиях. Таков и образ Божий — человек. Поэтому Бог и предупреждал насчёт яблока: это было не условие, а граница человечности. Человек становится условен, смертен, когда пытается стать таким же безусловным, как Бог.

Богу милее Иов, который говорит с Богом, а не друзья Иова, которые Бога безусловно поддерживают. Безусловно — и бессловесно, потому что «Слава Богу!» — это не слова, это славословие. Оно, конечно, уместно в общении с Богом, как уместен тост за праздничной трапезой, однако, только пьяница разговаривает одними тостами.

Поклонники власти возглашают тост: «Я верю!» Жванецкий верил Горбачёву, Эренбург Хрущёву, и это ещё из лучших. Иногда за веру в тирана платят и верующие, но чаще — совершенно посторонние люди. Гитлеру верили немцы, а сгорали в Освенциме те, кто такой веры не имел.

Власть хочет тостов, а давать ей следует — поручения. Избрать мэра… Заменить призыв на профессиональную армию… Освободить мелкий бизнес от известно кого и чего… Это всё маленькие проблемы, легко решаемые при определённых условиях. Деспотизм и начинается, когда люди сами отказываются и других призывают отказаться от всех этих маленьких дел, от мелких условий, и требуют безусловно подчиниться воле власти.

А при каких условиях заканчивается деспотизм… Да при любых — лишь бы эти условия выдвигались, а соответствие им проверялось. И это так же верно, как то, что российский деспотизм предпочитает свои безусловные рублёвые триллионы держать в глубоко чуждых ему условных единицах.

ДЫРА ОККАМА

Есть «бритва Оккама»: так называют принцип, который придумал один францисканский богослов из английского городка Оккам. Еще его называют законом экономии (экономии мышления, что еще может экономить человек, давший, как Уильям из Оккама, обет нищеты): «Non sunt multiplicanda entia praeter necessitatem», «не умножать сущности сверх необходимого». Принцип-то изобрели до Оккама, но он так часто и ловко им орудовал, что получил прозвище «непобедимого учителя».

Пользуются бритвой Оккама так: вот это стол, за ним едят, вот это Бог, Ему молятся перед едой, и не нужно еще выдумывать какую-то «идею стола», которая якобы самостоятельно существует где-то в эмпиреях. Бритвой ее, бритвой — и нет «идеи стола». А вот реальный стол, по нему сколько угодно можно резать бритвой, он не исчезнет.

Оккам очень бы удивился, если бы ему сказали, что его бритвой зарежут самого Бога, но именно так и вышло. Об этом повествует легенда об астрономе Лапласе, который-де заявил самому Наполеону, что для объяснения движения планет ему гипотеза о Боге не нужна. На самом деле, реальный Лаплас ничего такого реальному Наполеону не говорил, но легенду уже не вырежешь, красное словцо никакие бритвы не берут, оно необходимо для неверия.

Так с тех пор и ведётся, что бритвой Оккама пользуются все кому не лень. Всё, что говорит противник, режут как излишнее, без своих же идей и солнышко не подымется. А как же могло быть иначе, как можно было в конкретнейшем принципе использовать такое абстрактнейшее понятие, как «необходимый».

Оккам был в 1328 году отлучен от Церкви за то, что считал необходимым обличать богословские ошибки римских пап и не считал необходимыми деньги (римские папы полагали, что Окккам с нищелюбием переборщил, и здесь, пожалуй, самые яростные ненавистники католичества с понтификами скорее согласятся). Так что бритвой Оккама, может быть, вообще лучше не пользоваться. Пусть его расцветают сто цветов, пусть колосятся бороды, пусть идеальные столы витают в перпендикулярных небесах.

Но кроме бритвы Оккама есть еще и дырка Оккама, и она важнее. Не следует умножать сущности сверх необходимого, но не следует и уничтожать сущности, коли они необходимы. Вот Бог: уничтожил недостающее звено между обезьяной и человеком и тем самым сделал нашу скотскую сущность предметом бесконечных споров. Лучше бы Создатель взял бритву Оккама и вырезал Адаму аппендикс с крестецом.

По закону мировой подлости, дырка Оккама обычно такого размера, что найти ее чрезвычайно трудно: либо очень маленькая, либо очень большая. Это может быть крохотная дырочка в плотине, или в трубе, или в зубе — а как болит, как протекает, как течет! Проповедник может быть и красив, и умен, и образован, и добр — достаточно крохотного дефекта речи, чтобы он стал плохим проповедником.

Это может быть огромная дыра в земле, и тогда про дырку Оккама говорят: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Дырка Оккама может быть и отсутствием какой-то абстракции, которую сочли излишней и вырезали бритвой Оккама.

Например, коммунизм по всем параметрам есть замечательная вещь, только он отрицает частную собственность или, как мягко выражаются коммунисты, ставит интересы бизнеса на службу общества. И оказывается, что отсутствие частной собственности создает такую дырку Оккама, что никакая небесная «черная дыра» с ней не сравнится по своей разрушительной силе. Вроде бы всё есть: демократия, рынок, джинсы, кино, а частной собственности нет — и привет! Что свобода слова, если не на что купить бумагу для записи слова, что свобода собраний, если вся земля в городе под рукою градоначальника.

В России это прямо национальный обычай: организуя реформу, изъять какой-нибудь необходимый элемент. И вот все идет сикось-накось, а «реформаторы» оправдываются дыркой: «С приватизацией все было правильно, только… С революцией все было правильно, только… С освобождением крестьян все было правильно, только… С призванием варягов все было правильно, только…»

Только забывают, что люди настолько плохи, что надо принять меры против казнокрадства, и забывают, что люди настолько хороши, что надо доверять их любви к свободе и способности творить больше, чем своему уму. Предпочитают дать пару костылей, не сбивая с ног колодок, — а если человек безногий инвалид, ему дадут один костыль, что ничуть не лучше. А ведь человек по природе своей сороконожка, если судить по количеству костылей, в которых мы нуждаемся, — и дом нужен, и частная собственность, и культур-мультур, и исполнительная власть, и законодательная, и ложка к обеду.

Дырку просверливает трусость, а утекает из нее свобода. Что говорить о всевозможных инквизиторах, когда Локк, автор знаменитого трактата о веротерпимости, написал в этом трактате пару фраз о том, что веротерпимость нужна, только, конечно, нельзя терпеть атеистов. Всё — достаточно! Объявят атеистом всякого, кого захотят подавить, хотя бы он клялся, что верует и в Бога, и в Троицу, и в людской чих и в птичий гам. Заявите, что повинуетесь патриарху всегда, если только он не еретик, — и прощай, патриарх! Наверняка найдется (и находятся, что уж тут греха таить) тот, кто заявит, что церковная власть, не протестовавшая против ГУЛага, — еретическая, а потому ей повиноваться не следует. Или, напротив, были и те, кто заявлял, что церковная власть, протестующая против социалистического перевоспитания преступников, — еретики.

Дырки Оккама плодятся властью (не только государственной, всякой), потому что укрепляют власть. Всё по анекдоту о том, как у новой модели советского самолета постоянно отваливались при взлете крылья, пока один наблюдательный человек не посоветовал по месту облома насверлить дырочек, объяснив: «У туалетной же бумаги, где дырочки — никогда не рвется».

Дыра в кармане гражданина невероятно упрочивает правительство, еще Честертон замечал, что Французскую революцию совершили не самые бедные, а самые преуспевающие из угнетенных жителей Европы. Бесчисленные дырки в законодательстве заставляют человека думать не о торговле и не о реформах, а лишь о спасении своей шкуры, дырки на полках заставляют рыскать в поисках дефицита, а не думать о справедливости.

Только демократия не боится процветания, только тирания, призывая к изобилию или даже изображая изобилие, постоянно расширяет разрыв между необходимым и наличным. И часто единственный способ победить тиранию — не пытаться заткнуть дыру, бегая по магазинам в поисках куска мяса, а перестать есть мясо. Правда, тирания на то и тирания, что может объявить вегетерианство или пост уголовным преступлением, но это обычно верный признак ее скорого конца.

Когда же все есть или хотя бы ничего более не нужно, вдруг раздается евангельское: «Что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить?» (Лк 9, 25). Заткнуть все дырки — и обнаружить, что ты сам стал пустым местом! Как после этого не пойти за Оккамом в монахи — или, если это легче, за бароном Мюнхгаузеном, который тот же евангельский идеал выразил нагляднее, — рассказом о дыре в корабельном трюме, которую барон заткнул собственной персоной.

Иногда, чтобы заткнуть дыру, даже не нужно что-то делать, напротив, нужно что-то не делать, упорно и настойчиво — например, если у тебя дефект речи, перестать проповедовать, по крайней мере устно. Монах ты или барон, или разом то и другое, или ни то, ни другое, а просто прореха в мироздании (бывает же, когда мы понимаем о себе такое), а суть одна: если ты видишь дыру, заткни ее — собой. Только так и можно перестать быть дырой.

НЕ ПОНИМАЙ МОЯ ТВОЯ

Человек есть существо понимающее. Как я понимаю людей, которые не желают ходить в церковь! Публично молиться — все равно, что публично заниматься сексом. Все на тебя глазеют, все думают: «Ишь, какой (какая), хочет веру свою показать, не может дома с Богом поговорить». Беда в том, что я понимаю и людей, которые в церковь ходят. Все-таки молиться — не совсем то же, что заниматься сексом. Молитва — разговор, и странно было бы пользоваться даром речи только с глазу на глаз.

Конечно, если определить молитву как разговор человека с Богом, то молиться хором нельзя. Тогда, может быть, стоит определить молитву как человеческий разговор с Богом? Тогда время от времени просто необходимо молиться хором, чтобы победить то нечеловеческое, что часто рождается во время молитвы наедине: самодовольство, сомнения, бесчувственность. В конце концов, надо же попытаться понять и Бога. Если бы Он хотел, чтобы с Ним общались только поодиночке, Он бы как-то иначе организовал человечество. Но неужели Он настолько отличается от нас, что Ему неинтересно бывать и с каждым наедине и сразу со многими?