— Ты что молчишь? — спросил неожиданно Рыскул-бий Мамана. — Кому идти?
— Старшим, самым старшим, — ответил Маман. Отправились к хану втроем — Мурат-шейх, Рыскул-бий и Пулат-есаул.
Но их не допустили до Абулхаир-хана. Позволено было войти лишь есаулу Гаип-хана. Шейх и Рыскул-бий остались за дверью.
Абулхаир-хан не кричал. Он привык, что от его тихого голоса сотрясаются стены, а люди валятся ничком — лобызать его сапоги. Волоча на одном плече свою драгоценную шубу с золотым узором на вороте, стоя спиной к двери, сказал:
— Говори. Короче. — И продолжал, не слушая: — Там, где я сижу, не место вам и стоять. Неприлично, когда на пороге достойного дома показываются никому не известные морды.
— Никому не известные?
— А кто вы такие? Кто вас знает?
— Кто нас не знает, хан наш…
— Мне не пристало помнить все басни о том, кто вы есть.
Ревность и ненависть Гаип-хана, подобные горящей смоле, придали сил Пулат-есаулу.
Что за неудобство, право, хан наш, объяснять, кто такие черные шапки? — сказал есаул и осклабился, думая, что отчасти говорит любезность.
Ты… волкодав из всем известной своры… не скалься! Кто черные шапки, объясняю просто: ветка, подсохшая на древе казахского народа.
— Хан наш, мы народ малый, но стойкий…
— На-род, — передразнил хан, хохоча. — К несметному табуну кровных коней приблудилась горстка безродных ягнят… Что же, после этого мне, табунщику, рожденному из бессмертного семени Чингиза, велите считать себя чабаном, овчаром?
Тут Мурат-шейх, стоявший за дверью, не выдержал, завопил:
— Мы, каракалпаки, всегда были и будем! Абулхаир-хан не разобрал, чей и откуда этот голос.
Обернулся и пошел на Пулат-есаула, тыча в его сторону нагайкой:
— Отсохни твой язык, сукин сын, убирайся. Пулат-есаул мгновенно исчез, словно провалился. Хан переступил за ним порог, увидел Мурат-шейха и буркнул сквозь зубы полнейшую нелепость:
— А шейху… не надо бы подслушивать…
— Я уже потерял тридцать два зуба, великий хан наш, — сказал Мурат-шейх дерзко.
Абулхаир ответил насмешливым жестом, который можно было понять так: бороду побереги! И удалился.
Мурат-шейх едва держался на ногах от гнева. Пулат-есаул, подхватив его за пояс, повел прочь. Рыскул-бия уже след простыл…
Долго не могли прийти в себя бии. Кажется, никогда так не ожесточались.
— Знали мы, как обзывает нас за глаза. Слышим ноне своими ушами. Это ли не свинство?
Тошнится кабан, проглотив хивинский трон… Как лить пот и кровь, мы — равные, а как за дастар-хан — рабы?
Маман слушал и дивился: что же это, привычное излюбленное суесловие? Или поумнели наконец бии от лютой обиды, от незримых ханских дурре?
Как бы между прочим, словно размышляя про себя, Маман сказал:
— Пора отделяться… пора становиться самими собой… С этим идти к русскому хану, к русской царице.
И поразился тому, как хорошо его услышали все, как быстро с ним сошлись. Никто ему не возразил. О аллах вседержащий, что за чудеса? Маман собирался открыть биям, что узнал от Митрия-туре, поведать им истинно сущее, великое. Этого не понадобилось. Это никого не интересовало. Отчего же вдруг такая решимость и такое согласие? Уж не заколдованный ли на тебе, Маман, этот зеленый камзол?..
Все-таки бии отдали дань сомненью и поиграли в туманные словечки, как в кости: