— Пусть бог свидетелем будет: неоднократно имел я счастье беседовать с великим ханом нашим, но ни разу не слышал от него: «Эй, каракалпак, а вот это твое слово ложно!»
Люди замерли, сдерживая дыхание, словечко боясь упустить.
Маман-бий качнул головой, сожалея:
— О-ой, сынок, видно, мысли хана — глубокая тайна! Слово его как лед, снегом покрытый, а что под ним, неведомо никому. Если ни одно слово твое не признал он неправильным, значит, не хочет он тебя от опасной полыньи на пути твоем предостеречь, сынок!
Краска мгновенно залила лицо Айдоса, капли пота выступили у него на лбу, но, все еще пытаясь сохранять сдержанность, приличествующую взрослому человеку, он, кривя губы в усмешке, процедил:
Теперь понимаю, почему называют вас, бий, ядовитой травой: все еще надеетесь, что род ваш ябы будет главенствовать над каракалпаками. Не надейтесь: только Хива принесет благоденствие народу.
— Айдос, сынок, — молвил Маман-бий скорбно, — рано зазнался ты, а народ без вас, молодых, остывшей золе подобен. Одумайся, попроси прощения за оскорбление старших!
Весь лоск «хорошего хивинского воспитания» мигом слетел с исказившегося злобой лица Айдоса.
— Нет, это вы просите прощения у посланца священной Хивы, это вы оскорбили великого хана хивинского! — грубо закричал он. — Недаром говорится: старый волк, из ума выжив, своих же щенков пожирает. Теперь понял я вас, старый бешеный волк, на людей бросающийся!
— Айдос, сынок, — возразил Маман терпеливо, — опомнись, пусть ошибка отца станет укором сыну. Я хоть и малочисленный народ свой гнездом беркутов все же считал! Теперь вижу — ошибся: неведомая сила злая превращает его в гнездо летучих мышей! Проси прощения, пока не поздно!
— Старый козел! — не помня себя, заорал Айдос. — Вы со своим «считал» да «считаю» в полынью народ ведете, поймите, в полынью! — Вскочил стремительно, словно под ногами своими змею увидал. — Мы пошли! — И стремглав бросился к выходу. За ним, шумя, приказывая успокоиться, опомниться, поднялись потрясенные аксакалы.
Не слушая ничьих просьб и уговоров, Айдос ринулся прочь, а за ним и все его товарищи, и потерявший голову Гаип-бахадур, сопровождавший молодых мулл в аул Маман-бия.
Никто не услышал слабого голоса Есим-бия: «Вернитесь, дети, вернитесь!» — юрта мгновенно опустела, померкла, и снова стало в ней уныло и просторно, как в печальной осенней степи.
Уверенный, что юнцы одумаются и вернутся, Маман-бий не бросился их догонять, уговаривать, а старался успокоить старших:
— Люди, родные, не волнуйтесь, не расходитесь! Молодость, как рыба в воде, плывет против течения, пока на преграду житейскую не наткнется. Мальчик обманут, но он это поймет, и ошибка сегодняшняя будет ему уроком… Такой находчивый умный джигит, избалован он похвалами, а призадумается — пальцы будет кусать от стыда, придет еще сам прощения просить! А вы садитесь! Садитесь!
Айдос и его товарищи не слышали слов Мамана, не слышал их и Гаип-бахадур, поспешая за Айдосом и юнцами, растянувшимися цепочкой. Когда запыхавшийся, с тоской озирающийся, как верблюдица, оставившая позади верблюжонка, Гаип-бахадур нагнал наконец вверенных его попечению прытких молодых людей, навстречу им выехал на своем конеподобном ишаке Авез-ходжа, словно бы подстерегавший их на дороге. Авез-ходжа знал, куда был приглашен Айдос, и сейчас, увидев его вытирающего пот со лба и ребят, бегущих друг за другом с пыхтящим, еле дышащим Гаип-бахадуром позади, понял, что вышло что-то из ряда вон выходящее. Сначала он было вознамерился с ходу начать изобличение Мамановых «хитростей» и «козней», но вовремя одернул себя: «Наш день еще наступит…» — и тоном заботливого отца, о несовершенстве мира сего скорбящего, заговорил:
— Сынок мой Айдос, обиделся ты, вижу я, на Мамана. Не обижайся, милый, понапрасну не расстраивайся. Разве Маман этого стоит? Ведь человек обижается на равного ему человека. А ты на кого?.. Когда впервые встретились мы с ним и он спросил: «На каком языке учите вы детей?» — я понял, что невежда этот путает каракалпакский язык свой с языком божьим. Об этой дерзости его я великому хану нашему сообщил и повеление его получил, каковое сегодня же обнаро>-дую. Мамана — богоотступника — покараю.
А когда месть моя свершится, свободно хлынут благостные ветры юга на землю каракалпакскую. Есенгельды-мехрем и ты, славный род кунградский, будете теплым ветром этим, воле вашей послушным, повелевать.
Сердитый Айдос молчал.
Авез-ходжа тронулся вперед, не ожидая ответа. «Мальчишка, что он понимает… Ну, да потом поймет», — пробурчал ишан себе под нос и, дав пинка безответному своему ишаку, потрусил к аулу Есенгельды-мехрема.
Выйдя вслед за нарушившими мирную беседу юнцами на улицу, гости Мамана в нерешительности толпились около юрты: может, одумаются ребята, вернутся назад, — грешно же пренебрегать дастарханом большого бия. И гости все поглядывали на дорогу.
— Хо! Смотрите-ка, кто там по-над берегом идет? Не Аманлык ли? — крикнул какой-то глазастый парень. Все, прикрывая руками глаза от слепящего солнца, повернулись к Кок-Узяку.
Только заслышав слово «Аманлык», взволнованный Маман-бий, опережая других, ринулся к берегу, не отрывая взгляда от ярко освещенных солнцем двух путников, идущих у края воды.
«Похоже, и впрямь Аманлык! А кто это с ним? Женщина?.. Шагают ровно». В глубине души бий не терял надежды, что хоть и окажется это сказкой, но отыщет рано или поздно Аманлык сестру свою Алмагуль. И сейчас радостью дрогнуло сердце Мамана…
А издали завидевший у юрты Мамана множество людей Аманлык, заранее ожидавший счастливой встречи, — наверное, к тою готовятся, ребенок, может, у бия родился, — весело осклабившись, издали закричал:
— Ассалаума-алейкум, старейшины! Добрым путем иду к вам на той! Не осуждайте, что с пустыми руками: несу вам в дар веселое свое ремесло. Выполнил я повеление любимого бия нашего — юрты строить научился!
Маман-бий, издавна привыкший по наказу отца своего Оразан-батыра мерить судьбу народа по участи семьи сиротской, с радостью шагнул навстречу другу.
— С новым умением-ремеслом, со счастливым прибытием в аул поздравляю! Добро пожаловать, молодец! Честь и слава тебе, что не пожалел труда своего, нашел сестру свою, дорогую нашу Алмагуль!
Дрожь пробежала по телу Аманлыка.
— Ошиблись, бий! — сказал он, опасливо оглянувшись на свою спутницу. Зорок глаз Маман-бия! И с новым волнением, бледнея от охватившего его сомнения, всматривался Аманлык в лицо жены, ища в нем родные черты.