— Бий-ата! А вы испытайте, каким таким наукам-знаниям молодые муллы наши обучились! — крикнул снаружи чей-то задорный голос.
Сидящие в юрте, будто очнувшись от тяжелого сна, оживленно задвигались, заговорили:
— А ну-ка, ну-ка! Испытайте их, испытайте!.. Посмотрим, чему их там, в Хиве, научили!
Маман-бий не спеша разгладил усы, окинув юнцов испытующим взглядом, спросил:
— Скажите, дети мои, кто кому и что в народе нашем в долг дает, а кто и как с долгами своими расплачивается?
В юрте на мгновение воцарилось молчание, а потом люди начали шептаться между собой, робко предлагая свои решения; старались вспомнить, кто у кого что занимал: рыбу, скот, зерно, даже о проигранных ребятишками альчиках не забыли. Айдос переглянулся с Кабулом, шевельнулся, привстав, уселся поудобнее и прижал руку к груди:
Уместным ли, бий-ата, сочтете, если я ответ дам?
— Да бий тебя только и ждет! Говори, говори!
— Разреши ему, мудрый бий! — загомонили собравшиеся.
Маман-бий поднял руку — тихо! Говори, сынок, не стесняйся! У народа нашего все дети родителей своих должники, — молвил Айдос.
— Как? Как? — зашумели снаружи сидящие. Пока не утихли их голоса, Айдос, волнуясь, переводил дыхание, искал слова, думал.
— Смысл сказанного в том, что каждое дитя в долгу у родителей своих за то, что родился, что растет, заботы не ведая. А если достигнет лет совершенных, за родителями своими ухаживает, значит, возвращает им свой долг.
— Вот это да!
— Аи, молодец!
— Умница!
— Священной Хиве спасибо!
— Хиве низкий поклон!
Хотелось Маману встать и поцеловать юного мудреца, да, услышав славословие Хиве, сдержался: «Как бы народ всецело Хиве не доверился, не клюнул бы на приманку хивинских мулл, раздор приносящих!»
— А кого можно считать бедным среди народа? — задал бий второй свой вопрос неспешно.
Айдос подмигнул Кабулу: ты, мол, теперь отвечай.
— Если почтенные аксакалы позволят, я скажу.
— Говори, говори, отвечай! Маман-бий кивком разрешил: скажи.
— Бедняк не тот, у кого достаток мал. Бедный тот, у кого ни родных, ни друзей нет, одинокого и защитить некому.
Снова всколыхнул сидящих ропот одобрения, снова посыпались благодарности Хиве.
Старый Есим-бий глянул на Мамана, понял по хмурому лицу невеселое его настроение, осторожно вступил в разговор:
— Наслышаны мы, Айдос-сынок, что ты с самим ханом беседы удостоился? Каков тебе хан хивинский показался?
В знак уважения к особе хана Айдос приподнялся и снова сел, выпрямившись, плечи расправив, как подобало приличию:
— По-моему, нет на этом свете человека, светлейшему хану нашему достоинствами равного. В обращении с людьми доступен хан наш и прост, мысли свои мудрые высказывает ясно, будто в чистом зеркале они отражаются.
— Айдос, сынок, — вступил в разговор Маман, — с тобою беседуя, всегда ли хан все твои слова одобряет или бывает, что заметит: «А это сказал ты неправильно»?
Айдос снова приподнялся и сложил руки на груди.