— Они еще здесь в городе?
— Которые в медресе, здесь. Их сам Есенгельды-бий отдал в медресе Шергазы-хана. Как повидаться с ними? Уж не знаю.
— А взрослые джигиты где?
— Их Маман-бий на невольничий рынок увел и там кого куда роздал.
— Да ведь там в рабы продают! Домой-то они потом смогут возвратиться? — Комок подкатил к горлу Аманлыка.
— На невольничьем рынке и рабов продают, и поденщиков нанимают… Вернутся, коли нанялись.
Сердце Аманлыка успокоилось, но томила его неотвязная мысль, обида: как же так — хан Маман-бия не принял! И он не стерпел:
— А вот, Матьякуб-ага, скажите, милостивы будьте, кто из двух биев умнее вам показался?
— Приметил я, что Маман-бий человек мудрый, заботливый. Он, бедняга, всю ночь не спал, наставлял ребят, которые шли в медресе учиться: «Учитесь, мол, постигайте науки-знания, ищите пути, чтобы народ наш стал народом. Учитесь упорно, с душой. Помните, что ученый человек прославляет народ свой на весь мир. Знайте, что добывать знание — все равно что иголкой клад копать. Но вы не ленитесь, неустанно копайте — и клад найдете». А взрослым парням говорил: «Не торопитесь возвращаться. Настоящему джигиту и семи ремесел мало. Пока каждый хоть одним ремеслом не овладеет, о доме и думать забудьте. Кому возможность откроется, женитесь на узбечках, приходите назад семейными людьми, с женами и детьми».
В первый день, как они в город приехали, Есенгельды-бий Маман-бию в рот смотрел. А после хамского приема сразу изменился, начал над Маман-бием! куражиться: «Я, мол, уезжаю, а ты, коли тебя на невольничий рынок тянет, можешь хоть и совсем тут оставаться!» И уехал один со своими людьми.
— Упрямый он человек, упрямый, — сказал Аманлык, в волнении сплевывая сквозь зубы.
— Да просто грубиян! — сказал Матьякуб, всем сердцем понимая Аманлыка, какое-то особое чувство к нему шевельнулось в его душе. — Я ведь думал, что каракалпаки народ тихий, смирный, у овцы клок сена изо рта не отнимут. У меня ведь был большой друг — каракалпак, Кудияр-конюх, был он смирный, как овца, безответный, как рыба…
— Вы сказали, Кудияр-конюх? — встрепенулся Аманлык.
— Да, гость мой. Уж такой хороший был человек. Я думал, все каракалпаки такие.
И, увлекаясь, горячо заговорил о судьбе Кудияра, и из слов его выходило, будто того уже и в живых нет. Но все же Аманлык спросил, на что-то надеясь:
— А где он сейчас, Кудияр-конюх?
— Скончался. Где похоронен?
— И не спрашивай, гость мой, — Матьякуб тяжело вздохнул, — дал бог человеку этому счастье, но кончилось все бедой.
И, истомившись многолетним молчанием, — некому было поведать печальную участь друга, — шарбакши говорил долго, горячо о том, как сын каракалпака Бо-рибай выпросил, выкупил у хивинского хана девочку, которую везли купцы эмиру бухарскому, а продали в хивинский гарем, и как девочка эта оказалась родной племянницей Кудияра, и как однажды ночью сели они на скакуна из ханской конюшни и хотели бежать на родину, а ханская погоня их настигла, Кудияра убили и бросили в реку, сказав — для рыб, а девушку убили и бросили на дороге, сказав — для птиц.
Матьякуб не думал, что его рассказ так поразит гостя. Аманлык словно окаменел, поднял кулак ко лбу и застыл.
— Знал ты их, что ли? — испуганно спросил хозяин. Аманлык сидел молча, недвижимо. Потом тяжко, с надрывом вздохнул, точно пламя вырвалось у него из г РУДи:
— Нет, не знал, Матьякуб-ага…
Хозяин понял, что душа у гостя горит, а говорит он «не знал», чтобы не растравлять свое горе расспросами, и Матьякуб долго сидел молча, боясь шевельнуться, а потом привстал:
— Утомился ты, гость мой, ложись отдохни.
Утром пришел шарбакши убрать постель Аманлы-ка, — жесткая кожаная подушка его обмякла от слез. Гость оседлал ишака, видимо собираясь уехать без завтрака.
— Уезжать хочешь, гость мой?
— Еду, Матьякуб-ага, еду…
Глаза у Аманлыка красные, сам бледный, едва на ногах стоит, — как бы не свалился дорогой.
— А куда едешь?
— Куда?! — спросил сам себя Аманлык и умолк.