— А Есенгельды-бий, говорят, много знает: казахский, узбекский, туркменский, киргизский, ногайский
— Эти языки — нашему родня, похожи один на другой, как дольки дыньки-скороспелки, сынок. Пять-шесть дней говорящего на этих языках послушаешь — и сам будешь их понимать.
— Я хочу знать много языков, разных!
Тогда надо тебе хорошенько учиться, сынок. Знание — слава народа. Об этом сегодня у Есенгельды-бия будем с аксакалами совет держать.
— А где лучше учиться: в Петербурге, в Казани или Москве?
— Пока дорога в Россию нам не откроется, будем учиться поближе: в Хиве.
— Ну, будем пока в Хиве учиться, бий-ата.
— А кто еще, кроме тебя, хочет учиться?
— Есть у меня друг Кабул… Да много еще, бий-ата, все учиться хотят!
Так пока я буду у Есенгельды-бия гостить, собери их, мы с ними поговорим.
— Вот хорошо!
11
Над древним шумным городом Хивой, над головами правоверных хорезмских мусульман жарко пылает, словно бы истекая расплавленной медью, беспощадное яростное солнце. Жирные люди с красными, опаленными зноем лицами, удушливо сопя, ныряют на теневую сторону улиц подобно курам, прячущимся в курятнике.
Перед вечером жара немного спадает, дышать становится легче, и город как бы раздвигается, кажется просторнее.
Солнце клонится к западу, — значит, скоро начнут возвращаться с базара постояльцы, и хозяева заезжих дворов — шарбакши, за день и высморкаться неуспевающие, выбегают к воротам встречать гостей. Матьякуб-шарбакши, посвободнее распустив кушак из домотканой бязи, опоясывающий его поношенный грязно-серый халат, надетый прямо на голое тело, стоит, прислонившись спиной к притолоке ворот, упираясь в землю ногами в огромных кожаных калошах. Засучив рукава, как силач, выходящий на борьбу, он взимает с постояльцев плату «за кол», к которому будут привязаны их кони и ишаки.
Низко кланяясь тем, кто, выезжая со двора, бросает в его раскрытую ладонь какую-то мелочь, он, поглаживая седую свою бороду, смиренно напутствует:
— Заезжайте к нам, гость дорогой, снова, уж не обессудьте, коли чем не угодили; счастливого вам пути.
В час вечерней молитвы, когда приезжавшие на базар люди уже разъехались, перед Матьякубовым двором появился Аманлык, слез со своего осла, почтительно, как подобает со старшим, поздоровался и попросился ночевать.
Матьякубу не нужно было долго разглядывать пришельца — босой, обросший волосами, одно ухо оторвано, лицо покрыто пылью немереных дорог, — чтобы пожалеть смертельно истомленного путника: Так уж и быть, входите!
— Божьей благодати, доброго достатка тебе, милостивый хозяин!
— Говоришь ты по-бухарски, а ведь, оказывается, каракалпак… — заметил шарбакши.
— Угадали, дорогой мой человек, — тихо молвил Аманлык и пошел за Матьякубом в глубь двора привязывать осла к указанному хозяином колу,
Матьякуб позвал Аманлыка к ужину. Рассказал ему о себе, похвалился, что на его дворе всегда останавливаются приезжающие в Хиву каракалпакские бии. Вот и две недели тому назад ночевали у него достославные старейшины: Есенгельды-бий да Маман-бий.
Аманлыку дремалось, и глаза уже закрывались от усталости, но, услышав имена биев, он очнулся и вскочил, будто окатили его холодной водой.
— А зачем они приезжали? Расскажи, почтенный! И почему вы назвали первым не Мамана, а Есенгельды-бия? Не обижайтесь, но у нас большого бия Мамана принято первым называть.
— Верно, гость мой. Когда они приехали, я заметил, что мудрый Маман был старшим надо всеми. Только на другой день пошли они в дом жалоб к хану. Так Есенгельды хан принял, а Маман-бия даже на порог не пустил.
— Почему же так?
— В точности не знаю. Говорили товарищи его, что он с русскими близок и управляет будто по-русски. А уж известно, что мусульманская вера и русская что огонь и вода. Видно, побоялся хан, что, коли плеснет Маман водой на огонь, по всему ханству чад пойдет.
— А еще кто с ними был?
— Были ребята, которых они учиться в медресе привезли, а еще двадцать человек взрослых джигитов. Тех, чтобы они ремеслу учились, с собой взяли.