Мимо этого острова, как по одну, так и по другую его сторону всегда шли суда из Азии и Австралии в Европу, и из Европы — в Азию и Австралию. Безмолвно вглядываясь теперь в опрокинутый над океаном довольно знакомый профиль опрокинутого острова, команда жадно искала возле призрачных берегов его хоть малейший намек на движущееся куда-нибудь судно.
— Вот и близок локоть, да не укусишь, — заметил стоявший рядом с командой боцман.
Боцману никто ничего не ответил, а кочегар Лагунин вслед за боцманом глубокомысленно заявил:
— Да, мираж острова интересен, а вот если бы это был мираж не острова, а более близкий мираж какого-нибудь парохода, так я уверен, что он помог бы нам спастись…
Все с недоумением и вопросительно повернулись к Лагунину.
— Как же мираж помог бы нам?…Как же мы могли бы спастись? — с беспокойной надеждой на что-то разом почти спросило у Лагунина несколько человек.
— Вы как думаете? — обратился вдруг Лагунин к Русланову и Матисену, как к наиболее компетентным особам в природе миражей, — вы как думаете: если бы мы видели сейчас в стороне мираж какого-нибудь парохода, с этого парохода могли бы видеть мираж нашего «Юга»?
— Вполне даже, — авторитетно ответил Русланов.
— А если бы мы начали с «Юга» семафорить и призывать о помощи, могли бы на миражном судне заметить наши сигналы?
— Пожалуй…
— Ну вот и все, что я хотел и знать и сказать, — заключил Лагунин.
Фантастическая, но вполне, при удобном случае, способная быть реализованной идея Лагунина стала вдруг всем ясной. Все живо и разом опять заговорили.
— Эх, твоими бы устами, Алеша, да мед пить!
— Хорошо придумано, Алеша, да не на сегодня…
— Ну что ж! Подождем тогда до завтра, — улыбаясь, ответил всем Лагунин.
— Правильно, Алеша! Подождем… Времени у нас хватает.
К двенадцати часам дня или от уплотненного парами воздуха, или от течения призрачное отображение судна над головою и острова на северном склоне небосвода, мелко дрожа, начало расплываться в воздухе и, наконец, совершенно растаяло.
Видение исчезло.
Пришедший от рубки под капитанским мостиком матрос мерно пробил на баке двенадцать часов дня.
— Обедать, ребята! Обед остыл! — громко выкрикнул один из матросов, и все один за другим полезли по двум трапам с бака на палубу.
Улегшись опять на трюмах под тентами, команда долго делилась впечатлениями от миража и все очень жалели, что ни у кого не оказалось фотографического аппарата, чтобы заснять это явление.
— А можно ли заснять мираж? — спросили у Русланова.
Русланов ответил, что он этого не знает. То же самое ответил и Матисен, когда спросили об этом у Матисена.
Порядочно уставши от волнующих событий этого дня, команда до вечера почти спала, а вечером, после заката солнца, все долго сидели в темноте на трюмах и негромко припоминали вслух все, что знали или слыхали когда-нибудь о гибели судов и гибели на них людей от голода или эпидемий.
Из клочьев коллективных припоминаний выяснилось с трудом, что кое-кто слыхал, а кое-кто читал когда-то о гибели судов и частичной гибели людей на них от голода и от морозов, но преимущественно в северных морях. О гибели судов в тропиках и гибели людей на них от голода никто никогда не читал и не слыхал. Из всех припоминаний о гибели судов и команд на них в Арктике наиболее памятной всем была гибель «Жаннетты», и о ней долго в этот вечер говорили.
Услыхав из разговоров, что команды некоторых судов, оставшись без пищи, ели иногда кожу обуви, Хойда вдруг оживился.
— Как? Разве с ботинок можно есть кожу?
— Можно и железо грызть, если кушать хочешь, а не то что кожу, — ответили ему.
— Кожу есть можно, но сыт ли будешь от нее — вот вопрос.
— Если так, сейчас иду, режу ботинки и ем!