— Затем ваша матушка поинтересовалась, когда он вернется. Я ответил, что, вероятно, в январе, и хотел дать ей адрес отца в Австралии, но она отказалась: «О нет, не нужно, я позвоню в январе еще раз, может быть…» Я спросил, не надо ли передать отцу что-нибудь, и тогда она сказала: «Мне хотелось бы еще раз поговорить с ним. Понимаете… Арноут… моя давняя пылкая страсть». Она употребила именно эти слова — «пылкая страсть».
Помолчав, он робко спросил:
— Вы знали об этом?
— Нет, не знал.
— Ах… — вздохнул он. — Дело в том, что… мои родители поженились в девятьсот седьмом году. А в девятнадцатом моя мать умерла. Еще молодой. После того телефонного разговора я все время задавал себе вопрос: был ли мой отец «пылкой страстью» вашей матушки до тысяча девятьсот седьмого года или после тысяча девятьсот девятнадцатого? В общем-то, не мое это дело, а все-таки интересно. Ведь для меня это по сей день загадка. А вы, вы же так хорошо ее знаете…
Я покачал головой и спросил:
— Вы еще помните, когда именно она звонила?
— Да, конечно! — воскликнул он. — Я записал дату, на всякий случай.
И он назвал месяц и год.
— Это было за две недели до ее смерти, — сказал я.
Мы молча постояли еще некоторое время. Затем он приподнял шляпу, пробормотал слова прощания и исчез в темноте.
Я смотрел на витрину, но книг не видел. Перед глазами у меня стояла мать, в ее восемьдесят с лишним лет, одна в комнате, с телефонной трубкой в руке. Она искала Арноута.
Настолько хорошо я свою мать, конечно, не знал.
Передайте, пожалуйста
Как-то утром я был дома один и жарил на завтрак яичницу. «Ну стоит ли об этом говорить?» — скажете вы. Но терпение, ведь, читая «Гамлета», вы тоже сперва узнаете о призраке отца и лишь потом добираетесь до монолога «Быть или не быть». Итак, я поджарил яичницу и только собрался ее съесть, как раздался телефонный звонок. Когда я произнес в трубку: «Алло», женский голос спросил:
— С кем, собственно, я говорю?
Так поступают очень многие. Врываются по телефону, когда у вас стынет яичница, не называют своего имени, но требовательно спрашивают, с кем они, собственно, говорят. Довольно сердито я назвался и спросил:
— А с кем говорю я?
— Понимаете, — начала незнакомка, — госпожа Блаасвинкел, она живет рядом с вами, за углом, такая крупная блондинка, вы ее знаете, так вот ее, конечно, нет дома.
Она произнесла это таким тоном, словно именно я выгнал ее знакомую на улицу.
— Ну и что? — спросил я.
— Мне надо ей кое-что сообщить.
— Так позвоните ей, когда она будет дома, — сказал я.
— Это невозможно, я сегодня улетаю в Копенгаген праздновать троицын день, — торжествующе объявила она.
Я издали смотрел на свою яичницу и думал: «Ну что мне за дело до того, что какая-то незнакомая мадам едет в Копенгаген?» Но не зря же Союз гуманистов присудил мне однажды премию. Я подавил горячее желание бросить трубку и спросил:
— Что же я должен сделать?
— Передать ей сегодня вечером мое сообщение. Скажите, от Ане.
В трубке что-то громко затрещало. Потом она спросила:
— Алло… вы еще тут?
— Да.