Нине Сергеевне почудилось, что ее фраза "Будто за тобой гнались" попала в точку и потому взбесила сына. Живя в постоянной тревоге за детей, и главным образом за Бена, с которым, по ее мнению, должно что-то недоброе случиться, она в эту минуту с ужасом решила: случилось.
- Что случилось, Бен? - спросила она натянутым от подступающего волнения голосом.
- Ни-че-го! Понимаешь?! Ровным счетом нуль! - раздраженно вскричал Бен прямо в лицо матери. В этот момент Виктор вышел от Флоры и появился в прихожей, услыхав такой напряженный разговор, который его всегда возмущал.
- Не смей так с мамой разговаривать, - стараясь сохранить спокойствие и в то же время строго оборвал брата Виктор. Суровый взгляд его выражал непреклонную решимость. Бен обратил на это внимание и ответил, оправдываясь:
- Пусть она не пристает. Что ей от меня надо?
- Мама не пристает, мама спрашивает, потому что она права, - так же строго, но уже повысив голос, сказал Виктор. - И ты обязан ей ответить, спокойно, по-человечески объяснить, а не орать. Я ведь знаю, где ты был и что делал и почему у тебя такой замызганный вид, - с тайным намеком прибавил Виктор и удалился в гостиную включить телевизор.
Похоже, что последняя фраза Виктора смутила младшего брата.
- Что ты знаешь? Ничего ты не знаешь, - растерянно огрызнулся Бен и, торопливо сняв с себя мокрую, испачканную куртку, скрылся в своей комнате.
Виктор в самом деле ничего не знал и, как говорится, брал Бена на пушку, делая вид своей осведомленности. А Бен принял его слова всерьез и немного струхнул. Для этого были основательные причины. Бен улизнул от полиции, и, как он думал, улизнул чудом, благодаря своей ловкости и находчивости, и решил, что ему сейчас лучше не появляться на городской квартире. Вилла матери казалась более надежным в смысле безопасности местом. В отношении своей ловкости и находчивости он явно заблуждался: в планы полиции не входило задержание Бенджамина Раймона. Напротив, полиция должна была действовать так, чтоб оный преступник и его дружки смогли беспрепятственно скрыться.
После принятия в ООН резолюции, объявляющей сионизм формой расизма и расовой дискриминации, подонки из "Лиги защиты евреев" решили, не откладывая в долгий ящик, завтра же, то есть на другой день, наказать аккредитованных в США представителей тех стран, делегации которых голосовали за резолюцию. Конечно, не всех сразу - их насчитывалось ни много ни мало как семьдесят две страны, что составляет большинство ООН, - наказать решили для начала тех, кто последовательно выступает против сионизма и расистской политики Тель-Авива. На первый случай наметили нападение на посольства Ливана, Сирии, Египта, Уганды, Чехословакии, Кубы, Ливии, а также на советскую миссию в ООН.
Бен не знает, успешно ли сработали его коллеги из других групп. Ему и его приятелю Арту Эйзенштоку было поручено советское представительство. Арт был за старшего, Бен - его подручный. Еще засветло, днем, они осмотрели дом, в котором жили советские дипломаты, внимательно, как опытные уголовники, изучили скрытые подходы, парадный вход, окна квартир. Арт считал, что произвести взрыв или поджог помещения представительства связано с некоторым риском. Куда проще обстрелять квартиру. Бен находил такое решение вполне резонным. К дому они подъехали вечером. Бен сидел за рулем. В окнах намеченной для обстрела квартиры горел свет. Там были люди, семья: муж, жена, дети. Но это абсолютно не тревожило Бена и Арта, не задевало ни мыслей, ни чувств. Тех, кто находился там, за освещенными окнами, они не считали за людей: их они называли врагами, личными врагами, врагами Израиля и, следовательно, Америки, поскольку для Бена Раймона и Арта Эйзенштока Израиль был особым, возможно самым главным, штатом США. И Арт стрелял по окнам хладнокровно, с жестокостью профессионального убийцы. После выстрелов они в ту же минуту умчались на большой скорости и затем в условленном месте бросили машину и сами скрылись, разойдясь в разные стороны. Машина принадлежала одному из их же шайки, они ее "угнали", разумеется, с согласия владельца, который по договоренности с "угонщиками" заявил в полицию об угоне его машины именно в то самое время, когда Арт стрелял по окнам квартиры советских дипломатов. Вскоре после этого, как и следовало, "угнанная" машина нашлась, и все было о'кей.
Тем не менее Бен волновался. Беспокоили его слова Виктора - неужто и в самом деле знает, где он был и что делал? Но откуда такая осведомленность? Виктор может рассказать родителям, Флоре, а та - своим родителям, и тайна преступления перестанет быть тайной для полиции. Советский посол, разумеется, заявит протест и потребует наказать виновных, особенно если их акция привела к человеческим жертвам.
О возможности человеческих жертв он подумал лишь сейчас, запершись в своей комнате. И не жалость к жертвам шевельнулась в нем. Мысль эта не задела ни одной струны души. Лишь разум напомнил о возможной расплате. Но он утешал, успокаивал себя убеждением: расплаты не будет. Он припоминал, сколько подобных акций совершила "Лига защиты евреев". 1968 год. В Нью-Йорке, Вашингтоне, Филадельфии и Бостоне мальчики из лиги устроили побоище неграм и пуэрториканцам, а заодно и полицейским, пытавшимся вмешаться и навести порядок. 1969 год. Попытка ворваться в помещение ТАСС и учинить там погром. Попытка поджечь дома арабских дипломатов. 1970 год. Манифестация перед зданием советской миссии в ООН и стычка с полицией. Нападение на арабских сотрудников ООН. Налет на советско-американскую торговую компанию. 1971 год. Взрывы в помещениях арабских, африканских и советских представительств в США. Тогда был арестован их главарь Меир Кохане и тут же освобожден. 1972 год. Подожгли здание советской миссии в ООН. Погром в конторе советской компании "Аэрофлот".
Да что вспоминать: лига действует активно, и счет ее "побед" с каждым годом растет. И будет расти, Бен в этом убежден, и убежденность эта возвращает ему спокойствие и уверенность. Ничего с ним не случится: за его спиной раввин Меир Кохане, а за спиной Меира - генерал Перес и еще боссы рангом повыше. Они в обиду не дадут. Придет время, и они загонят за колючую проволоку всех негров, пуэрториканцев, .арабов, а вместе с ними и либералов типа конгрессмена Флеминга. Они напомнят им, кто открыл Америку и для кого. Они покажут им на практике, что представляет собой расизм и расовая дискриминация. Нет, мистер Флеминг, ваша карта бита, вы давно остались без козырей.
Бен поймал себя на мысли, что он сейчас злится одновременно на Генри Флеминга и на свою мать. Ему показалось это нелепым: какая между ними связь? На Флеминга - понятно: не зря же генерал Перес считает его "красным" конгрессменом, представителем "пятой колонны" в конгрессе. Ну а мама, при чем тут она, что его взбесило? Эта случайная фраза "Будто за тобой гнались"? Нет, разумеется, дело не во фразе. Мать его раздражает постоянно всем своим поведением, начиная с того, что разговаривает с ним по-русски. Правда, Бен демонстративно и принципиально отвечает ей только на английском. Но самое худшее, что она русская, и от этого Бен страдает больше всего и злится, и, возможно, временами ненавидит свою мать за то, что она русская. Из-за этого он постоянно чувствует свою неполноценность среди дружков по лиге. Ему кажется, что чистокровные смотрят на него свысока, как на второсортного, и не совсем ему доверяют. Вот и эти выстрелы по окнам доверили не ему, а Арту, хотя Бен считается лучшим стрелком в их группе. Иногда ему хочется упрекнуть отца жестоким вопросом: "Ну зачем ты женился на русской?" Он понимает, что это глупо, и изо всех сил старается выделиться, отличиться, делом доказать свою преданность сиону.
В это же самое время, когда Бен Раймон перебирал в памяти деяния "Лиги защиты евреев", конгрессмен Генри Флеминг сидел у себя дома в кабинете и просматривал документы и материалы, которые ему передали представители арабской общины в США. Дело в том, что сегодня с самого утра конгрессмена одолевали телефонными звонками "избиратели" определенной политической окраски. Выражая свое гневное возмущение принятой вчера в ООН резолюцией, объявившей сионизм формой расизма и расовой дискриминации, они требовали от конгрессмена публичного протеста, они категорично требовали, чтоб конгресс США, президент и его администрация предприняли соответствующие строгие санкции против тех государств, представители которых голосовали за резолюцию. Они открыто угрожали, если конгрессмен не внемлет их голосу. Впрочем, и пресса той же политической ориентации разразилась площадной бранью по адресу "антисемитов", к которым оптом причислялись граждане семидесяти двух суверенных государств. Им пророчили страшные кары, на них сыпались изысканные проклятия. Вся эта свистопляска Генри Флемингу была хорошо знакома, он знал ее источник и его реальную власть и силу и именно потому вчера вечером в довольно безобидной дискуссии с генералом Пересом деликатно обошел вопрос о сионизме и расистской практике правителей Тель-Авива. Он хорошо знал о существовании зловещего сионистского ордена "Бнай Брит" и его карающего отдела. Этот диверсионно-террористический отдел занимается дискредитацией и физическим уничтожением неугодных сионистам людей. Попасть в картотеку ЛБД - значит обречь себя на верную гибель: в автомобильной или авиационной катастрофе, от неожиданного сердечного приступа и еще в силу какого-то несчастного случая. В арсенале профессиональных убийц из "Лиги борьбы с дифомацией" большой ассортимент средств и методов физической расправы. И Генри Флеминг испытывал чувство страха перед ЛБД точно так же, как в свое время прогрессивно настроенные граждане Германии испытывали чувство животного страха перед гестапо и СС.
Флеминг не хотел поддаваться угрозам и шантажу. Он считал резолюцию ООН справедливой и обоснованной. То, что вытворяли в Израиле его правители в отношении арабского населения, могло идти в сравнение разве что с произволом и жестокостью фашистов на оккупированных территориях во время второй мировой войны. Судьба арабских деревень Икрит и Вирам, расположенных в Галилие, была типичной для десятков и сотен других арабских деревень. В 1951 году в эти деревни ворвались израильские военные и потребовали от жителей всего на несколько дней покинуть свои дома. Они сказали, что это необходимо в интересах безопасности Израиля. Жителям предложили взять с собой только самое необходимое и перейти в соседние деревни. Это была не просьба, а приказ, и всякое ослушание влекло за собой арест, насилие, лишение свободы и самой жизни. Тысяча человек из Бирама и семьсот человек из Икрита покинули свои дома.
Прошла неделя, другая, приближалось рождество - жители Икрита и Бирама были христиане и хотели встретить свой самый большой праздник у себя дома, в семейном кругу, - но израильские власти не разрешали им вернуться в свои деревни. Тогда они обратились в Верховный суд. Наивные, они искали законности и справедливости у тех, кто издавна считает своим высшим благом, своим правом и привилегией надругаться над святыми понятиями: закон и справедливость. Больше того, эти люди - Флемингу никак не хотелось назвать их людьми, - наделенные инстинктом садистов, решили заодно поглумиться над религиозными чувствами своих жертв. В ночь под рождество они взяли почетного жителя деревни Икрит Мабди Дауда, привезли на ближайший от его родной деревни холм и приказали "полюбоваться" рождественским зрелищем. Израильские самолеты массированной бомбежкой превратили деревни Икрит и Вирам в груды руин. Конгрессмен Флеминг медленно читал опубликованные в печати показания свидетелей и очевидцев. Вот слова старейшины деревни Кисар Ибрагима Имтанс: "Более страшного дня мы не знали за всю свою жизнь. Мы стояли на вершине холма и с беспомощным гневом смотрели, как один за другим рушатся наши дома". Вот слова священника Иосифа Сусана: "Мы собственными глазами видели, как самолеты бомбили и уничтожали наши дома, сжигали поля. Души наши застыли от ужаса. Землевладельцы превратились в поденщиков, познали нужду и жизнь беженцев. Многие вынуждены были стать батраками на собственных виноградниках, сданных теперь в аренду другим".
Беженцы. Их миллионы, арабов, насильно согнанных израильтянами со своей земли. Дома их разрушали бульдозеры вместе со всем имуществом. Слезы, горе, проклятие. Ничто не принимается современными варварами во внимание. Конгрессмен Флеминг листает только что вышедшую из печати книгу израильского юриста Фелиции Лангер под названием "Своими собственными глазами". Автор - объективный свидетель злодеяний своих соотечественников. Флеминг читает: "От деревень в районе Латурна не осталось камня на камне. Что означает последнее выражение, я поняла по-настоящему лишь тогда, когда увидела голое место, оставшееся там, где некогда стояли дома. Пожалуй, римляне в подобных случаях действовали с меньшей основательностью: они по крайней мере оставили нам одну стену".
Он вчитывается в скупые строки, где каждая страница наполнена человеческим страданием. "Клубы пыли, поднятой взрывом, взметнулись к серому летнему небу, не оставив после себя и следа. Позади звон разбитых стекол в деревенских домах и содрогание почвы под ногами, окоченевшими от страха. Было пять домов - и нет их. Пять надежных очагов… превращены в развалины. Нет, это не страшный сон. Да увидят глаза твои и никогда не забудут!.. Место действия - деревня Абу-Дайс, расположенная поблизости от арабской части Иерусалима".
Он вчитывался в обвинительные документы, дрожа от ярости и гнева. Ему хотелось закричать на весь мир, чтоб о том, что знает он, узнало все человечество. Но он чувствовал свое бессилие, потому что мировая трибуна подвластна опять же тем, кто творит беззаконие, произвол и жестокость, цинично прикрывая свои преступления ворохом засушенных и выцветших от неуместного и бесстыжего употребления слов: "демократия", "свобода", "закон", "справедливость", "права человека". Перед глазами Флеминга стоял образ одной из жертв этой "свободы" и "демократии", "законности" и "справедливости" - Сулеймана аль-Наджаб. Израильские палачи схватили его средь бела дня на улице Иерусалима, втолкнули в автомашину, завязали глаза и стали избивать. Флеминг читал: "…первые две недели он совершенно не видел света, так как все это время у него были завязаны глаза. Его правая нога была прикована цепью длиною сантиметров тридцать к железной двери камеры. Он не мог отойти от двери для того, чтобы вздремнуть в короткие перерывы между допросами. Во время допросов его нещадно избивали, раздев догола. Его били толстой длинной палкой. Иногда сажали на стул, привязав ноги и руки к ножкам и спинке стула, затем в таком положении клали на пол, так что его ноги повисали в воздухе, и били палкой по ступням".
Тяжело читать такое, жутко. А страница за страницей скупыми словами излагали все новые факты. "Инженер Мухамед Аббас Абд-аль-Хакк. Арестован 4 мая 1974 года. В тюрьме Наблуса был подвергнут пыткам. 26 мая 1974 года его перевели в военную тюрьму. Там его, голого, поместили в малюсенькую камеру, объемом не больше холодильника. Пол камеры был усыпан острой щебенкой. Его выводили во двор и там заставляли ползать на четвереньках, в то время как солдаты садились на него верхом". "Халил Хиджази. Арестован 22 апреля 1974 года. Большую часть времени он находился в камере голым, ему не разрешали умываться, круглые сутки не давали ни есть, ни спать и лишали воды. Ему угрожали, что приведут в тюрьму жену, где четверо солдат станут ее насиловать. В один из дней к нему неожиданно привели жену и немедленно увели, не дав даже поздороваться. Представитель "Шин-бет" (израильская контрразведка - прим. автора) заявил Халилу, что его жену отвели к солдатам, как и предупреждали".
Нет, конгрессмен Флеминг не мог больше читать душераздирающие документы. Он поднялся из-за стола и, сложив на груди руки, медленно прошелся по просторному кабинету. Он думал теперь не о жертвах, а о палачах. Кто они?.. Люди? Не-е-т, это уже не люди, это выродки человечества. И какой цинизм - они считают себя цветом цивилизации, божьими избранниками, призванными повелевать другими народами! Он представил себе, как, завладев миром, эти выродки-садисты велят человечеству стать на четвереньки, а сами сядут на него верхом. Зрелище получилось жутковатое и совсем не фантастическое. Америка уже опустилась на четвереньки, подставив свою спину наездникам из военно-промышленного комплекса, и генерал Перес уже самоуверенно размахивает кнутом. Осталось совсем немного.
Будущее своей страны Генри Флемингу представлялось мрачным и безысходным. Никаких обнадеживающих перспектив - страна идет к своему закату, и ничто не может ее спасти. Он не видел в США силы, которая могла бы противопоставить себя генералу Пересу. Да появись такая сила, и Перес раздавит ее еще в колыбели. Он знал, что во главе американских профсоюзов стоят такие же пересы. И хотя на них нет военных мундиров, зато они вышколены в политической демагогии. Для него не были секретом просионистские взгляды главного профсоюзного босса Джорджа Мини.
Флеминг считал, что для США началом хаоса и затем катастрофой послужит небывалый экономический кризис, который вызовет цепную реакцию других проблем и кризисов, и ее последствия он не мог себе вообразить. Будущее мира ему также виделось неопределенным, внушающим серьезные опасения: его беспокоила безудержная гонка вооружений, угрожающая выйти из-под контроля правительств.
Он конгрессмен, чувствовал свою беспомощность и бесполезность. В палате представителей, а тем более в сенате, у него было немного единомышленников, и их голоса, их мнение совершенно не влияли как на внешнюю, так и на внутреннюю политику президента и его администрации. Его взгляды и поведение вызывали недовольство в кругах генерала Переса, ему ясно дали понять, что на новый срок в конгресс он не сможет одержать победу, поэтому Генри Флеминг решил больше не добиваться своего избрания.
Каскад сегодняшних телефонных звонков вывел его из равновесия. Он никому ничего не обещал и не собирался предпринимать никакого демарша в связи с резолюцией ООН. "Правильная резолюция, справедливая", - подумал он и обрадовался. Обрадовался потому, что вдруг понял: а ведь это грандиозное поражение Переса и К?. И дело даже не в самой резолюции как юридическом и политическом документе. Главное ведь заключается в том, что большинство человечества поняло античеловеческую сущность сионизма, поняло и осудило на самом высоком уровне, осудило от имени своих правительств. И хотя этот знаменательный факт нельзя было еще считать победой прогрессивного человечества над современными "цивилизованными" варварами, поскольку варвары были всего лишь разоблачены, но не обезврежены, все-таки в самом разоблачении было их поражение и первый шаг к победе добра над самым страшным злом.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Борис Всеволодович обиделся: скоро минет две недели, как прибыл на побывку его любимый внук Игорь, а старика не соизволил навестить. Вот тебе и любимый! А ему так хотелось на даче, в вишневой беседке, в задумчивой тишине уходящего лета поговорить по душам с будущим офицером, сказать ему то, что в свое время не сказал своему сыну Олегу - сокровенное и заветное. Кто знает, встреча может оказаться последней. Годы, их не сбросишь с плеч, не отмахнешься. Старость, она штука нетерпеливая: нет-нет да и напомнит о себе.
И Варвара Трофимовна и Олег Борисович укоряли сына: "Несовестно: через два дня уезжаешь, а с дедушкой так и не виделся! А ведь он ждет и обижается".