- Я имел в виду не те забавы, о которых ты говоришь, - уточнил Виктор - и сразу, без перехода: - Читаешь Келлера?
- Так, смотрю и вспоминаю. Тут пометки Бена. Он, видно, активно забавляется и не скучает, в отличие от тебя.
- Его на все хватает, на всевозможные забавы. Вчера он затащил меня на заседание в ООН.
- И ты там скучал?
- Представь себе, было чертовски весело.
- Даже? Что тебя там развеселило?
- Сионизм приравняли к расизму и расовой дискриминации. Большинством голосов.
- Это хорошо или плохо? - наивно спросила Флора.
- Бен взбешен. Он объявил войну всем, кто проголосовал за резолюцию, осуждающую сионизм.
- Это неинтересно. Расскажи лучше, чем ты занимался все эти долгие-предолгие месяцы?
- Все тем же. - Виктор смотрел на племянницу пристально, и в его взгляде было что-то интригующее.
- У тебя появились новые увлечения? - словно отвечая на его взгляд, спросила Флора.
- Пожалуй, нет. Ничего интересного. Они все поразительно похожи, точно сошедшие с одного конвейера.
- И ты до сих пор не нашел ничего достойного твоего внимания?
- Мне кажется, что это вообще невозможно. По крайней мере, у нас, в Штатах.
- В Европе то же самое, - с грустью ответила Флора, и печальный вздох помимо воли вырвался из ее груди. Прибавила: - Ложь, лицемерие, эгоизм. Свобода! - невесело усмехнулась она. - Для кого? Мы были свободны, так мы считали. Свободны и независимы, пока у нас водились деньги. Свободны в любви. Любовь мы сделали своим знаменем и хотели пронести ее по всему миру, размахивали им перед лицом всего человечества и кричали: "Любите друг друга!" Человечество нас не поняло и отвечало презрением или в лучшем случае выражало сострадание, нас жалели. И в общем-то были правы: то, что мы называли любовью, в действительности был обыкновенный секс, как у Келлера. - Она кивнула на книгу.
- У тебя был мальчик?
- Был. Бесхребетный, бесхарактерный мечтатель. Сначала он мне нравился своей нежностью и добротой. Потом вызывал жалость. В нем не было ни капельки мужчины. Вскоре мы разошлись.
- Короче говоря, ты изменила ему.
- Это не считается изменой.
- И у тебя появился другой мальчик.
- Полная противоположность Бобу. Эгоист с садистскими наклонностями. Считался только со своими желаниями. Фанатик и мистик, истерик и наркоман. Не стоит об этом, Виктор.
- Ну а где вы жили? Это интересно.
- Я расскажу тебе потом. В другой раз… Сегодня ночью. Хочешь? - И в голосе и во взгляде сквозило греховное таинство, давно желанное, но совершенно неожиданное для Виктора. - Ты придешь ко мне? - спросила она, не сводя с него тающих, влажных глаз.
Виктор понимающе кивнул, поднялся и, уходя, ласково потрепал ее волосы, сказав вполголоса:
- Кажется, Бен заявился. Неожиданно и странно.
- Я буду ждать, - полушепотом напомнила Флора.
Встретив в прихожей Бена, Нина Сергеевна ужаснулась.
- Что с тобой, сынок, где ты так вымазался? Будто за тобой гнались, - сказала она по-русски.
- На дворе дождь и грязь, - грубо и недружелюбно ответил Бен по-английски. С матерью у него в последнее время назревал конфликт. Ей не нравилось поведение сына. Она пробовала как-то повлиять на него, предостеречь, но все ее разговоры вызывали у Бена новый бешеный взрыв протеста и возмущения, в котором уже открыто сквозила ненависть к матери. В такие минуты он не только не считал ее американкой, но готов был видеть в ней врага Америки.