- Должностной эгоизм, - сказал Глеб Трофимович. - Да, ну и что, тебя поддержали?
- Открыто поддержал только один человек - наш рентгенолог. Двое меня осудили за резкость и неуважительный тон. Но было молчаливое большинство. Это "молчаливое большинство" подходило ко мне в перерыве и тайком, украдкой благодарило: мол, правильно, молодец. А вот рентгенолог оказался действительно молодцом. Он не только поддержал меня в отношении Михал Михалыча. Он поставил вопрос о лихоимстве и вымогательстве. Ведь до чего дошло: некоторые хирурги уже открыто требуют с больных плату за операции!
Все это знают, и все делают вид, что так и должно быть, что ничего в этом плохого и порочного нет, что все это чинно. За хирургами пошли дантисты, фармацевты. Попробуй достать в аптеке дефицитное лекарство! Не всегда получишь даже по рецепту. А по знакомству да втридорога - пожалуйста. И об этом говорил на собрании рентгенолог. В этой части его поддержали другие коммунисты, приводили конкретные факты, называли имена. Словом, собрание было бурным и, думаю, полезным. По крайней мере, и администрация и партбюро сделают для себя выводы.
- И выгонят тебя вместе с рентгенологом на пенсию, - смеясь, сказал Глеб Трофимович.
- Ну нет, такой номер со мной не пройдет. Вопрос о пенсии я решу сама. Уйду вместе с тобой, через два года. Да, кстати, по поводу "выгонят на пенсию". Есть у нас психиатр Воронецкий. Специалист не ахти какой, лодырь, но с претензией. Ему уже под семьдесят, и руководство наше решило проводить его на пенсию, все как полагается, с почетом. А он не хочет. Ему давно, еще лет пять тому, предлагали. Куда там, встал на дыбы. Писал жалобы во все инстанции, что его травят, от него хотят избавиться. Оставили. Вот он лет пять продержался так: шаляй-валяй. Начали поступать на него жалобы от больных. Ну, наконец решили проводить на пенсию, твердо решили. А он тоже решил - не уходить. И что бы ты думал? Сегодня на партсобрании выступил. Да как! Начал критиковать главврача, заведующую поликлиникой, секретаря партбюро. Надергал каких-то мелких фактиков, кляузных, подтасованных. И дал волю своему красноречию. А язык у него подвешен, как у хорошего юриста. Ты бы послушал: такой непримиримый борец за справедливость, такой непогрешимый правдолюб, такой принципиальный и прямой. Все удивились: что такое? И сразу все выяснилось, когда он закончил свою обвинительную речь примерно такими словами: "Я знаю, что это мое выступление мне дорого будет стоить, такого не прощают, я меня могут уволить с работы за критику, которую у нас не любят. Но, как гражданин и честный коммунист, я не могу молчать. Это мой долг - сказать правду в глаза". Конечно, все коммунисты поняли этот ход. Но представляешь положение начальства: отправь его на пенсию - снова начнет писать жалобы, мол, со мной расправились. Он выступал до меня, и я в своем выступлении назвала поступок Воронецкого бесчестным. Ты как считаешь, правильная поступила?
- Правильно, - ответил Глеб Трофимович, глядя на жену долгим теплым взглядом, в котором были и нежность, и восхищение, и душевная благодарность, и что-то самое сокровенное и еще не высказанное, что не нуждается в словах.
Октябрь моросил мелким холодным дождем. Отопительный сезон в Москве еще не начался, и Варвара Трофимовна Остапова, или просто Варя, как называли се друзья и близкие, сидела дома за письменным столом, включив электрический камин. Переводчик издательства иностранной литературы, Варя часто работала дома. Здесь ей никто не мешал и раньше: Олег Борисович целыми днями находился на службе, единственный сын Игорь - в школе, а после занятий - в своей комнате; а сейчас и подавно. Две недели назад Игоря проводили в армию, и теперь Варя со своими переводами располагалась за его письменным столом. Находясь целыми днями в большой квартире, она чувствовала нечто непривычное, какую-то пустоту и тревогу. Ей не хватало Игоря. Впервые в жизни - если не считать тех далеких дней сорок первого, когда Олег ушел на фронт, - она испытывала одиночество и тоску. Внезапно атакованная думами о сыне, она не находила себе места. Эти беспокойные материнские мысли мешали ей сосредоточиться на тексте перевода. Роман, который она переводила с французского, казался пошлым, никчемным, в нем эротика и секс посыпались, как сахарной пудрой, мелкой философией и дешевым психоанализом. Но "пудра" эта вовсе не занимала и не интересовала читателя, и автор, должно быть, отлично это понимал.
Варя не хотела, чтоб подобными романами увлекался ее сын. Она оставляла рукопись и уходила в спальню, погружаясь в думы о сыне. До сих пор она не могла смириться с фактом, что Игорь не поступил в институт: не хватило одного балла. Ее возмущали легкомыслие самого Игоря и безразличие Олега к судьбе своего единственного ребенка. Именно так она расценивала спокойствие, с которым и сын, и его отец восприняли провал на экзаменах. А Олег как будто даже был доволен, что Игоря призвали в армию: мол, пусть пройдет и эту школу жизни. Что это за школа, Варя не очень ясно себе представляла, вернее, представляла ее по-своему, видя сплошные трудности и напрасную потерю времени: ведь Игорь не собирался быть военным. Олег возражал: служба в армии - гражданский долг и обязанность, в конце концов, защита Отечества. А институт никуда от него не уйдет - было бы желание.
Сегодня Варя ждала возвращения Олега с нетерпением - с утра он уехал в Подгорск, старинный подмосковный город, для которого он должен создать проект новой гостиницы. Десять лет назад Олег Остапов построил в Подгорске Дворец культуры. То было его первое общественное здание, он гордился им, хотя славы ему оно не принесло, скорее, наоборот: Дворец культуры был открыт в то время, когда определенные "круги общества" предавали анафеме высотные здания Москвы. В подгорском Дворце культуры яростные хулители высотных зданий нашли архитектурные излишества в виде колонн, стенной мозаики экстерьера и деревянной отделки интерьера. Но главной мишенью критики была восьмигранная шатровая башня, на шпиле которой возвышался старинный герб Подгорска. В стеклянном фонаре башни размещался читальный зал. По поводу башни и флюгера профессиональные острословы израсходовали немало яда, повергая в недоумение аборигенов, которым их Дворец культуры пришелся по душе.
Вся эта критическая свистопляска не смущала Олега: он был твердо уверен в своей правоте и, работая над проектом дворца, исходил из уже сложившегося столетиями облика древнего Подгорска, камертоном которого был выразительный архитектурный ансамбль старинного монастыря, с его высокой, массивной стеной и шатровыми башнями. Дворец культуры своими очертаниями не то чтобы вписывался в ансамбль центральной площади, прилегающей к бывшему монастырю, - он как бы раздвигал пространство, не нарушая, однако, общей гармонии. Ведь в это пространство центральной площади входило двухэтажное здание бывшей гимназии, построенное в начале 19-го века, должно быть, талантливым зодчим в стиле русского терема. Вместе с монастырскими постройками оно создавало законченный архитектурный ансамбль. В здании этом теперь размещались горком партии и городской Совет. Конечно, внутренняя планировка была изменена: классы превращены в кабинеты, просторные залы разделены на несколько комнат. И все равно и горком и горсовет испытывали известную тесноту и неудобства. В начале шестидесятых годов, уже после открытия Дворца культуры, встал вопрос о строительстве нового административного здания для руководящих учреждений города. Вот тогда-то по собственной инициативе Олег Остапов предложил подгорцам свой проект реконструкции здания бывшей гимназии. Не нарушая общей композиции здания, он предлагал пристроить еще один этаж и два крыла. При этом он ссылался, как на весьма удачный пример подобной же реконструкции, на здание Моссовета, когда Дмитрий Николаевич Чечулин поднял известный архитектурный памятник, созданный гением Казакова, на два этажа. Столичные шутники по этому поводу незлобно острили: "Чечулин поднял Казакова на новую высоту, сделавшись соавтором великого зодчего".
Местным руководителям понравилась как сама идея - не хотелось покидать здание, расположенное в самом центре города и уже основательно обжитое, - так и проект, по которому площадь помещений увеличивалась более чем в два раза. Но в вышестоящих архитектурно-планировочных инстанциях проект Остапова не нашел поддержки, и было принято решение построить новое административное здание рядом с Дворцом культуры. Проектировать его было поручено отцу Ариадны Брусничкиной - Павлу Павловичу Штучко. Архитектор Штучко был старше своего зятя на три года, среди зодчих слыл большим эрудитом, обладающим острым чутьем ко всему новому, необычному, оригинальному. Такие, как Штучко, всегда "в курсе", они могут вам обстоятельно рассказать о последних новациях в градостроительстве Японии и Западной Европы, об архитекторах Австралии и США, о том, что сейчас считается прогрессивным, а вернее, модным в архитектуре. Они знают популярных поэтов, музыкантов, художников. Словом, эти интеллектуалы считают себя авангардом, идущим в ногу со временем, и если не в теории, то на практике начисто отметают традиции независимо от того, хороши они или плохи. Национальные формы, их стилевое разнообразие они считают пережитком, мешающим сближению и взаимопониманию народов. В этом отношении Брусничкин и Штучко сошлись во взглядах и вкусах. Но если тесть обладал незаурядным талантом архитектора и завидным трудолюбием, проектировал много и строил также немало, поскольку с готовностью вносил в свои проекты любые исправления, какие ему предлагали во всевозможных инстанциях, то зять в вопросах истории и теории архитектуры был ловким дилетантом.
Вкусы и взгляды на вопросы градостроительства и архитектуру Штучко и Остапова были самыми противоположными. Эти зодчие принадлежали к разным школам и направлениям и относились друг к другу если не враждебно, то по крайней мере без взаимных симпатий. И вот в прошлом году по проекту Штучко между Дворцом культуры и монастырскими храмами и башнями Подгорска было построено четырехэтажное серое здание, сооруженное из стекла и бетона. Всем своим видом оно вызывающе контрастировало с окружающими строениями и было похоже на индюка, случайно зашедшего в лебяжью стаю. И если Остапов в оправдание своего проекта ссылался на пример здания Моссовета, то автор нового административного здания в Подгорске ссылался на пример Кремлевского Дворца съездов. Вообще-то построенное Штучко административное здание как по интерьерам, так и по внешнему виду не вызывало возражений. В нем не было кричащего модерна или утилитарного примитива, и оно вполне могло стать центральным в каком-нибудь совсем новом, молодом городе, которые едва ли не ежегодно появляются на карте нашей страны. Такое здание могло быть построено где угодно: в Киргизии, Эстонии, Молдавии, Башкирии, в Африке или в Канаде, если бы не вступало в вопиющий контраст со своими более древними соседями. Как бы то ни было, а гармония архитектурного ансамбля центральной площади города Подгорска была нарушена. Ценители подлинно прекрасного сокрушались, но дело было сделано, оставалось лишь утешать себя далеко не утешительной фразой: "Дань времени".
Олег был несколько удивлен, когда ему в Москву позвонили из Подгорска и спросили, как он посмотрит, если бы ему предложили построить в Подгорске здание гостиницы. Предложение было настолько неожиданным, что Олег ответил неопределенным: "Не знаю". Но потом, оправившись, поинтересовался, где, в каком месте планируется строить гостиницу.
- В центре, неподалеку от Дворца культуры.
Предложение казалось заманчивым, и Олег согласился приехать в Подгорск, чтоб на месте обсудить его с заказчиком.
Варя ждала результатов этой поездки. Она уговаривала мужа согласиться на проектирование и строительство гостиницы, несмотря на то что архитектурный ансамбль площади был испорчен железобетонной серятиной.
Олег приехал под вечер, возбужденный и веселый, и еще в прихожей, раздеваясь, сообщил:
- Хорошая вещь может получиться, Варенька. Я все взвесил, продумал и согласился.
Потом за ужином он продолжал, все больше воодушевляясь:
- Понимаешь, Варенька, отличное место! Сносится ветхое купеческое строение, и на его месте будет гостиница. Рядом с Дворцом культуры. По силуэту я привяжу ее к дворцу и монастырю. Центр площади будет смещаться от монастыря к гостинице и Дворцу культуры, сама площадь расширится, и весь ансамбль примет законченный вид. Для оформления интерьера, а также фасада здания я снова хочу пригласить Валентину Ивановну. Я думаю, Валя не откажется.
- Будет рада, - согласилась Варя. Ее всегда радовала в муже вот эта вспышка творческого вдохновения. Глаза его в эти минуты светились счастливым огнем, и во всем облике было что-то юношеское, задорное, устремленное и зажигающее. Варя знала, что в это время муж осенен творческой находкой, и радовалась вместе с ним, и восхищалась им, и немножко по-хорошему завидовала ему.
Валю Макарову - жену Святослава - сразу же после окончания Строгановского училища Олег пригласил оформлять подгорский Дворец культуры. Дело в том, что соседствующие с дворцом монастырские здания снаружи были расписаны фресками и орнаментом. Это обстоятельство диктовало необходимость подобным образом оформить экстерьер Дворца культуры, разумеется современными мотивами. Молодая художница-монументалистка успешно справилась с непростой задачей. Она глубоко проникла в замысел зодчего - сохранить стилистическое единство ансамбля.
В прихожей раздался звонок. Варя вздрогнула: они никого не ждали.
- Может, Игорь? - сорвалось у нее.
- С какой стати?
Пришла Людмила Борисовна - сестра Олега, румянолицая холеная брюнетка. Она была всего на год старше Вари, но природная полнота и чрезмерная косметика не молодили ее, а напротив - выдавали истинный возраст. От отца она унаследовала резкие черты лица, крупную кость и самоуверенный характер. Глядя на нее и Олега, трудно было поверить, что это брат и сестра. Скорее по настоянию Бориса Всеволодовича, чем по зову сердца, Людмила Борисовна пошла по медицинской части, окончила аспирантуру, защитила кандидатскую диссертацию и поступила работать в научно-исследовательский институт. Своим положением она не только была довольна, но и откровенно гордилась, о себе была высокого мнения.
Людмила Борисовна демонстрировала свое превосходство дорогими нарядами и обилием драгоценностей, которые она выставляла напоказ. Большие темные глаза ее смотрели холодно и строго, оттого взгляд ее казался властным, не терпящим возражений. Движения ее были спокойны и величественны.
Брат и сестра встречались редко: Людмила Борисовна не ладила с Варей - по характеру, по взглядам на жизнь это были до такой степени разные женщины, две противоположности, что всякая общность между ними исключалась. Поэтому неожиданный визит Людмилы Борисовны удивил Олега и озадачил Варю.
- Извините, что я без предупреждения, - сказала Людмила Борисовна, - Была по делам в вашем районе… - Большие глаза ее холодно заулыбались. И улыбка эта обнажила крупные крепкие зубы. - Как Игорь? Пишет?
- Два письма получили, - ответила Варя и, пригласив гостью в большую комнату, предложила: - Поужинаешь с нами?