— Над этим не смеются, Дзиконский. Четверку по поведению за одну дерзость в разговоре с надзирателем не ставят. Слыхал, о чем говорили на педагогическом совете?
— О «демонстрации», которую он будто бы организовал? Но я в ней не участвовал. Значит, и бичевать мне себя не за что. Дурацкая, между прочим, была выходка.
— Дурацкая. Нам от этого не легче — тем, кто в ней участвовал.
— А вы бы не участвовали.
— Ну, не все ж воспитаны отцами-полицмейстерами.
Дзиконский побледнел, открыл как-то криво рот, но в это время подошел Витол.
Он был румяный и веселый, как всегда.
— Обсуждаете пути-дороги? — спросил он дружелюбно.
— Да, да! Вот Грабчинский, оказывается, избрал себе дорогу на юридический.
— Неплохо.
— А ты, Витол?
— Я — в учителя.
Наступило молчание. Потом кто-то спросил:
— Куда? В деревню?
— Конечно.
— В Прибалтику куда-нибудь?
— Нет. В мордовскую деревню.
Семиклассники переглянулись. Грабчинский заговорил горячо:
— Слушай, Витол, вот мы тут толковали… Мы перед тобой виноваты. Все мы… кроме Дзиконекого, конечно.
Он с язвительной усмешкой поглядел в сторону сына полицмейстера.
Тот откликнулся, зло блеснув глазами-бусинками:
— Не одного Дзиконского! Я далеко не один, имейте в виду, господин будущий «аблакат»!
— Не пойму, о чем идет речь, — спокойно сказал Витол.
— О нашей вине перед тобой, — снова заговорил Грабчинский. — Когда мы собрались вокруг тебя — по уговору — и ты обличал Стрелецкого…
Витол смешливо сморщился:
— «Обличал»! Быть тебе адвокатом, Бронислав!
— На тебя взвалили общую вину!
— Да вины-то и не было.
— Ну, все равно. Тебя обвинили, что ты подговорил всех нас собраться демонстративно, а мы… мы тебя не защитили.
— А что бы вы могли сделать?