Туда — в городской сад — реалистов теперь пускали на каждой перемене. В конце перемены сторож Донат созывал их в классы; он выходил с ярко начищенным колокольчиком на крыльцо, щурился от солнца, и тогда вдруг видно становилось, какое у него доброе лицо.
Семиклассники (а они-то главным образом и заполняли все аллеи) смотрели, однако, на это лицо с ненавистью и остервенело захлопывали учебники: на носу экзамены, и, по установившимся обычаям, выпускники не расставались с книгами даже на переменах, хотя и понимали, что этим делу ничуть не поможешь.
Но обычай есть обычай — отступать от него не полагалось, и рослые реалисты ходили во время перемен, не отрывая глаз от раскрытых учебников.
Гриша сочувствовал им и еще больше радовался за себя; у них впереди — мучение, трудные и долгие экзамены, а он, свободный и счастливый, уедет на днях к своим!
Иногда кто-нибудь из старшеклассников с веселым отчаянием захлопывал учебник:
— Эх! Перед смертью не надышишься!
И сразу же отовсюду неслись отклики:
— Тебе хорошо говорить, Грабчинский!
— Ты на тройках проедешь!
— Прокатишься лихо!
Это были намеки на неизменные тройки по всем предметам, которые были уделом Бронислава Грабчинского.
— А мне не в путейский подавать, — спокойно отвечал беспечный семиклассник.
— Тебя не только в путейский — тебя и в технологи не возьмут. И в политехникум тоже. Куда ж тогда? В Коммерческий, что ли? Говорят, есть такой — в Москве.
— Ну, зачем же в Коммерческий. Я на юридический поступлю.
— А латынь!
В реальных училищах латинский язык не преподавался, а без знания его в университет не принимали. Но это почему-то мало заботило Грабчинского:
— Буду адвокатом. Может, на настоящих тройках кататься стану, на гнедых!
— Латынь!
— По настоящему Невскому в Питере прокачусь. Адвокаты знаешь сколько зарабатывают? Ого!
— Латынь!!!
Грабчинский сказал щурясь:
— Есть такой кудесник в нашем городе, по фамилии Зыбин. Семинарист. Он любого человека за одно лето натаскает по латыни. Я уже беру у него уроки. А в августе сдам экзамены при учебном округе.
Гриша, услыхав знакомую фамилию «Зыбин», подошел поближе к старшеклассникам. Те вдруг понизили голос:
— Тише. Витол идет…
— Да… Не повезло бедняге.
— Ну, он-то не считает себя беднягой.
— С виду. Он гордый!
— А добился-таки Стрелецкий своего.
— Ну, и мы помогли тоже, надо прямо сказать.
— Ах, держите меня! Какое самобичевание!