— Ну, вот тебе, так сразу и баба!
Арямов улыбнулся:
— Половина человечества — бабы. И это, по-моему, не так уж плохо. А у вас, Вольдемар, матушка — не баба? Дама, вероятно?
Витол помолчал, потом смущенно засмеялся:
— Да нет, пожалуй баба. Вдова железнодорожного кондуктора.
— А почему ж тогда вы Вольдемар? Как-то звучит «по-господски»…
— Матиасович! — воскликнул носатый реалист, который толковал перед этим про жребий. — Вольдемар Матиасович!
— Ах да, ведь вы латыш, я и забыл совсем, — сказал Арямов. — Вы так чисто говорите по-русски. Да-да, Витол ведь, конечно, латыш. Ну, для меня вы по-прежнему будете Володею, хорошо?
— Хорошо! — Витол расцвел счастливой улыбкой.
— Дальше. Какой же жребий?
— Выразить публично наше общее презрение одной возмутительной личности. Назвать личность, Витол?
— Хочешь нарушить слово — назови.
— Слово нарушить? О! — Арямов поднял брови. Он, видно, забавлялся, такие же насмешливые глаза были у него вчера, когда он шел с Гришей на Ново-Садовую.
Реалисты загалдели разом:
— Условились держать в тайне!
— До завтра.
— От Федора Ивановича секреты?
— Федору Ивановичу можно!
— Не в этом совсем дело.
— Погоди, дай же сказать…
Арямов перестал улыбаться:
— Задумали вы какую-то глупость, чувствую. Общественное презрение… Хотите поделиться со мной этой глупостью — тогда уж скажите устами самого Витола, раз на него пал жребий.
Витол помолчал, колеблясь. Потом сказал:
— Нет. Не стоит.
Все опять загалдели. Арямов поднял руку:
— Стоп! Давайте о другом.
Он обвел внимательным взглядом лица учеников. Все светились — глазами — ему навстречу. И все пошли бы, конечно, в тот вечер и в огонь и в воду за Федора Ивановича. А Гриша — первым! Ему-то, может, больше, чем другим, жившим в родных семьях, нужен был такой человек, как Арямов. Перед таким человеком можно всю душу открыть, только бы слова найти.
Вот слов-то, пожалуй, и не нашлось бы.
Ну что ж, можно человеку и помолчать, если он не речист.