— Да ты ж говоришь, что нет у тебя имения. И лошадей нету.
— Нету!
— Ну, тогда легко послать к черту. Если бы имение было на самом деле, тогда б, может, и не послал бы.
— Послал бы! Клянусь!
— Ну, а какого это ты человека узнал?
— Его зовут Овод. Это человек необыкновенный, с железной волей! Стоит жить, чтобы стать таким, как он. И я стану! Не веришь?
Гриша помолчал размышляя. Наконец решил:
— Не верю. Один раз соврал, соврешь и в другой… Погоди-ка. Сколько ж жалованья получает конторщик?
— Пятнадцать рублей в месяц.
— Откуда тогда у тебя все это: стек, кавалерийская фуражка, перчатки лайковые… Одеваешься ты — дай бог барону Тизенгаузену.
— Я уроки даю. Сейчас, если считать Жмиля, у меня уже четыре урока. Хватает.
— Выходит, отец тебе вовсе и не посылает денег?
— Нет. Наоборот — я посылаю домой. Матери. Недавно послал восемь рублей. У нас в семье пятеро. Приходится помогать.
Гриша даже заворочался на кровати; дело было непонятное.
— Не возьму в толк: зачем тебе врать-то было? «Лех-Леховичи… Со Львом Сапегой…» Зачем?
— Ну, нравилось. Казалось интересным.
— Что ж интересного, если ничего этого на самом-то деле не было?
— Ну, какой ты! Вот Тараса Бульбы тоже, скорей всего, не было, а тебе ж интересно про него…
— Как это так — не было Тараса?! — забыв про все, закричал Гриша.
Проснулся Зыбин, заворчал:
— Кто орет?
Потом — видно, вгляделся в предрассветный сумрак — сказал со злостью:
— Словно институтки — по ночам секретами делятся!
Наступило долгое молчание. Потом Зыбин снова захрапел самозабвенно, с подвыванием.
— Экая дубина! — прошептал Сергей. — Гриш, так, значит, ты мне не веришь?
— Я ж сказал: соврал один раз… Потом привыкнешь, так и будешь врать.
— Я волю буду в себе закалять! Не веришь?
Гришу легко было рассердить и легко разжалобить.
Бабушка говорила, что Шумовы все такие: сердитые, да жалостливые, потому и доли им нету.
Ему стало жалко Сергея: