— Завтра. Завтра откроется ее магазин слащавых глупостей, я пойду туда, затащу девушку за кучу семейных альбомов и все-все выведаю. А потом расскажу тебе. Как есть.
Дураки мы, русские. Не видим того, что у нас под носом. Боимся окружающего мира и выдумываем сказки пострашнее любой реальности. Сказки, в которых на любовь право имеют только гении-герои-богачи-красавцы-аристократы — сочетание, в действительности не встречающееся. Сказки, в которых у женщины не бывает сопротивляемости, так что любая заезжая ведьма элементарно берет королевскую дочурку за руку и ведет в дремучие леса, чтоб уложить в хрустальный гроб до поцелуя того самого гения-героя-богача-красавца-аристократа. Словно ценную бандероль на полку. Сказки, в которых миры рушатся из-за всякой чепухи вроде пропажи драгоценной заговоренной побрякушки из магического сейфа…
А еще мы не видим настоящей любви и верности, сколько бы она перед глазами ни мельтешила. Просто потому, что вид у нее не сказочный, обыденный такой вид. Бывает, что и вообще непрезентабельный.
Может, потому мы ищем волшебные острова, открытые для иммиграции, и дожидаемся реанимирующих поцелуев, пренебрегая настоящими людьми и настоящими мирами? Не знаю.
— Хелене, ты мне веришь?
Хелене на меня не смотрит. Она разглядывает потолок. Глаза ее распахнуты широко-широко, чтобы удержать закипающие слезы. Она сильная, она выдержит, она не расплачется.
— Он понимает, что не принц. И эта мысль делает его сущим засранцем.
— Варум* (Почему (нем.) — прим. авт.)?
— Да потому, что он готов отказаться от тебя, лишь бы не портить твою жизнь своим непринцевым присутствием. Считает, что недостоин.
— Может, я ему просто не нравлюсь?
— Ой, хоть ты-то ужасов не выдумывай! Мне и Геркиных придумок хватает… Ты не понимаешь дурного российского снобизма. И хорошо, что не понимаешь. Племянничек уже все за тебя решил: надо, чтоб у такой девушки был муж-продюсер, миллионщик и живая легенда. На меньшее ей соглашаться незачем. Нам надо втемяшить в его глупую башку, что он тебе подходит.
— Втемяшь… Ты втемяшаешь ему в башку?
— Втемяшаю… Мне только немного времени надо.
— А знаешь, что он сказал, когда увидел это? — она вдруг показывает свечу в форме ангела. — Он сказал: "Но ангел тает, он немецкий, ему не больно и тепло"… И я… — Хелене закрывает лицо ладонями и тоненько, беспомощно всхлипывает.
Я достаю мобильник и начинаю злобно лупить по клавишам.
— Гера? Ты дома? Ноги в руки и сюда. В магазин! Что-что… Женить тебя буду, дубина!!!
В любом приключенческом опусе новичок обретает опытного, сильномогучего наставника как нефиг делать. Это закон жанра. Правда, непонятно, откуда на великое множество новичков берется великое же множество суперспециалистов. Они что, сидят в специальном накопителе для спецов и ждут своего часа? У нас с Геркулесом сюжет развивается совсем по другим, неприключенческим законам. И дорогой напарник мне мало чем помогает, хотя предан и силен сверх всякой меры. И я его ничему научить не могу, потому как и сама не джедай.
Вместе учиться? Я что, Гарри Поттер со товарищи? Это, кажется, такое знание, которое поодиночке получают.
Нужно поговорить. Хоть бы и тут, в барбакане. Хорошее место, защищенное.
Я заношу ногу над пропастью — и в последнюю секунду понимаю: я НЕ ЗНАЮ, как снова стать драконом. Ни ключевого ощущения не помню, ничего. Прыгни я сейчас со стены, Дубине придется общаться с эскалопом из моей тушки.
Вот так и погибает большинство героев. Не от вражеской руки, а от собственной самонадеянности. Привыкаешь к мысли, что у тебя на вооружении и то есть, и се, и все. И заодно к мысли, что ты непобедим и непостижим. Ха! Лучше уж паранойя, чем эта гармония мыслей и чувств, блин.
Избегнув смерти благодаря остаткам страха высоты, я традиционным способом преодолеваю лестницу, ворота и вдоль стены подхожу к Геркулесу. Тот сидит, скрестив ноги и уставившись перед собой невидящим взглядом.
— Кордейра меня бросила, — произносит он невыразительным голосом. — Испугалась.
— Вернется. — Мне хочется пренебрежительно махнуть рукой, но я воздерживаюсь. На его месте мне бы захотелось оторвать эту руку, позволяющую себе лишнее, когда у меня такое горе.
— Я для нее чудовище.
— Потому что она видела в тебе принца. А я для нее чудовище с самого начала. Пойду, поговорю с нашей овечкой.
— Ты ее презираешь? — Он поднимает на меня глаза, в которых нет ни грана веры. Зато тоски — целый океан.
— Я ее не понимаю. Я ее опасаюсь. — Перед Дубиной в таком состоянии надо быть очень осторожной и очень честной. Он, когда расстроен, бывает до ужаса энергичным.
— Боишься, сделает из тебя королеву-мать? — усмехается мой опасный собрат по оружию.
— Нет, просто королеву. — Плохо же он меня знает, если думает, что беглая каторжница боится роли королевы на пенсии. Вот правящей королевы — это да! А не правящей… Тьфу!