Пальмовые листья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Не заводите его, ребята. Человек влюбился по-настоящему, жениться решил. Зачем его расстраивать? Женится - сам расстроится.

– Понимаешь, Саша, - проникновенно сказал Малков, - легче жить, когда веришь во что-нибудь до фанатизма.

Я искал случая сблизиться с капитаном Мерцаевым.

– Тоже томишься, старшой? - спросил Мерцаев и взглянул на меня по-своему: дружелюбно и оценивающе.

– Нравится мне про любовь, - сказал я с некоторым вызовом. - С детства люблю сказки.

– По-твоему, сказки?

– Разумеется.

«Все вы пошляки!» - с комической серьезностью возмущался Вася Малков, а капитан Мерцаев подошел ко мне и, наклонясь и близко придвигая лицо с припухлостями под внимательными, заглядывающими в душу глазами, спросил:

– Так как же насчет любви?

– О ней все сказано. Как, впрочем, и обо всем. И сказано великими. Нам лучше не сказать. В Москве я видел великую актрису в великом спектакле. «Любовь! Не говорите мне этого слова, - сказала она, - потому что оно слишком много для меня значит».

– Тогда пойдем с нами!

В сиреневом саду на скамейках и аллеях светились девичьи платья, чернели артиллерийские фуражки, посверкивали погоны и спелыми вишенками перекатывались южные глаза девушек. Семаков, глядя на небо, забеспокоился, не будет ли дождя, на что Левка удивленно воскликнул: «Какой может быть дождь, когда мы гуляем?» Вася молчал и, наверное, думал о Лиле из Ленинграда.

На главной улице по голубым тротуарам двигалась медленная праздничная толпа. Короткие разноцветные строчки реклам не пытались спорить с плотной синевой вечера, а лишь скромно напоминали, что мы - в городе и можем зайти в ресторан или в кинотеатр на очередную серию «Тарзана». Разумеется, мы зашли в ресторан, и официант старой школы, работающий без карандаша и успевающий зажечь спичку, едва вы возьмете в рот папиросу,- причем делающий все это без всякого подобострастия, а наоборот, внушающий уважение, как всякий человек, хорошо делающий свое дело, - принес нам водку, икру и горячее мясо.

Я спросил капитана Мерцаева:

– Саша, правду ли говорят, будто тебя на фронте расстреливали?

Я не представлял, что у этого капитана может возникнуть такое ошеломленно-испуганное выражение лица. Глаза его смятенно забегали по сторонам, и губы нервно шевелились, как будто он не мог найти слов для ответа. Иван Семаков толкнул меня под столом ногой и громко перебил:

– Мне вот непонятно: на передовой людей не хватало, батареями, бывало, сержанты командовали, а в академию- двадцать человек на место. Почему такое?

– Не надо о войне, Иван, - остановил его Мерцаев.- Ни слова о войне.

Фронтовиками среди нас были лишь капитаны: Мерцаев и Семаков, и мы с Левкой и Васей относились к ним со скрытым молчаливым обожанием. Не полагалось в нашей среде откровенничать о своих чувствах, но как бы они ни равняли по-товарищески нас с собой, капитаны-фронтовики оставались для нас недосягаемыми образцами мужества. Им принадлежало право и говорить о войне, и молчать о ней.

На улице Семаков нарочно отстал со мной и сказал:

– Никогда не спрашивай Сашку об этом расстреле. После я сам тебе расскажу.

Наступила ночь, но она не давала здесь привычной прохлады. Небо лишь опустилось ниже и сияло всеми звездами, которые, впрочем, нелегко было увидеть сквозь огни городского сада. Толпы стали еще гуще и праздничней, будто весь город веселился по случаю торжественного события - обыкновенного майского вечера. Мерцаев спросил Васю, не пойдет ли он звонить Лиле, и теперь не было в его голосе насмешки, а, скорее, чувствовалась грустная зависть.

– Нет. Она сказала, чтоб сегодня не звонил.

«Все понятно!…» - затянул было Левка, возобновляя игру, но капитан строго прикрикнул: «Левка! Отставить!…»

Мы некоторое время шли молча, и, наверное, каждый думал о том, как хорошо иметь ее, прекрасную и близкую, ради которой только и стоит к чему-то стремиться, поступать в академию, занимать почетное место среди людей и вообще жить. Однако вскоре Тучинский спросил: «Какие будут указания, капитан?» - и предложил зайти в гости к своей знакомой, к той самой, с которой ему не повезло в любви, пообещав, что там найдутся и подруги. Мы согласились.

Здесь в старом доме, в большой, сложно спланированной коммунальной квартире с темным душным коридором и жаркой кухней, жила Левкина знакомая, и старшие, конечно, куда-то уехали, и у нее уже сидела подруга, встретившая нас традиционным местным восклицанием: «Чорти шо!'» Это восклицание могло выражать все, что угодно, от безмерной радости до страшного гнева, а в данном случае оно имело сложный смысл: и радость, и удивление, и кокетливое смущение.

Как и всегда, наибольший успех здесь имел Тучинский, однако надо заметить, что если рядом был капитан Мерцаев, то первый взгляд, первый порыв женщины был направлен к нему. Порыв этот был недолгим: женщина сразу чувствовала холодное равнодушие капитана, и эти девушки тоже быстро догадались, что капитан хоть и сидит за столом, но с ними его нет. Кажется, за весь вечер он сказал лишь два слова: «Наливай», - когда на столе появился какой-то спирт, и жестокое нецензурное оскорбление в лицо Васе Малкову - в конце перед уходом.

Я, как и многие из нас, за годы службы, в общении с бывалыми мужчинами, откровенничающими о своих многочисленных романах, как-то утратил довоенное юношеское представление о нравственности, как бы забыл о нем, и если сам не рвался в гарнизонные донжуаны, то считал вполне естественной мужскую настойчивость по отношению к первой встречной женщине. Лишь когда капитан Мерцаев назвал Васю гнусным животным с добавлением крепчайшей брани, я все вспомнил, все понял и устыдился за Васю и за себя. А Вася искренне удивился: «Ты чего даешься? На меня, что ли? Ребят, чего он лается?»

– Не обращай внимания: он пьяный, - успокаивали Васю девицы. - Мы тебя с ним не отпустим, у нас останешься.

Мы ушли втроем. На улице капитан закурил папиросу и сказал с горечью: