– Чем же они питались? – удивлялись моряки. – Поищем еще.
Снова осмотрели каждый уголок на острове. Хлеба не было. И вдруг кто-то обрадовано крикнул:
– Нашел!
– Хлеб?
В руках у моряка была серого цвета галета с дырками. На глаз она сантиметров пятнадцать. Понюхали – пахнет железобетоном, покачали на ладони – легче куриного пера.
– Ударь-ка о камень! – предложил один из моряков.
– Ого, камень раскололся!
Предложили общему любимцу Жуку, но тот обиделся и облаял галету.
– Даже пса не заманишь финским пряником! – говорили гранинцы и прозвали галету «жуй да плюй».
Война окончательно подорвала экономику Финляндии. Солдатам выдавали добавочный паек только в том случае, если их награждали орденами и медалями.
Видя, что дела плохи, глава финского правительства, барон Маннергейм, бывший придворный русского царя Николая II, обратился к гарнизону Ханко с предложением сдаться. Обещал сохранить жизнь и даже холодное оружие офицерам. В письме говорилось, что не стоит проливать кровь, потому что Ленинград уже горит и русским туда возвращаться незачем.
Мы понимали эту хитрую лису. Сдаваться ханковцы и не собирались. Решили послать ответ барону.
Наше обращение заканчивалось словами:
«Короток наш разговор
Сунешься с моря – ответим морем свинца!
Сунешься с земли – взлетишь на воздух!
Сунешься с воздуха – вгоним в землю!»
К этому тексту художник Борис Пророков нарисовал одну из своих самых блестящих фронтовых карикатур.
На листовках еще не успела просохнуть типографская краска, а гранинцы уже наматывали их на длинные стрелы огромного самодельного лука, сделанного из срубленного деревца. Несколько человек натягивали упругую тетиву. Стрела с пронзительным свистом летела в расположение противника.
– Лично Маннергейму! – кричали гранинцы.
А утром наш летчик забросал листовками всё расположение шюцкоровцев. Обращение произвело сильное впечатление – два дня, не умолкая, стреляли они по нашим позициям.
5. Один против шести
Не знали гангутцы, что такое отступление. Не только на суше, но и на море бесстрашно дрались они с противником.
Однажды у бойцов капитана Гранина наступила передышка после боев, и меня послали в порт, чтобы поискать там в складах легководолазное снаряжение. Предполагали создать подводный десант, и такие аппараты были нужны позарез.
Я уже подходил к дикой скале, расписанной узорами светло-зеленых мхов. За ней откроется море. Впереди кто-то запел приятным тенором:
От этих слов мое сердце вновь затосковало по морским глубинам. Ведь на Ханко в то время я был единственным водолазом, который волею судеб превратился в морского пехотинца.
Я прибавил шагу и догнал певца. Раскачиваясь в такт песне, он шел с запрокинутой головой. Это был молодой матрос Петров, служивший теперь у Гранина пулеметчиком. Матрос решил навестить в порту свой торпедный катер.
– Так хочется в море! Надоели эти камни!
И, пока мы шли к берегу, он все рассказывал мне о своем прежнем командире – лейтенанте Терещенко.
– Он у нас заботливый. Вечером проверит, хорошо ли спят матросы. Помню, как-то я разметался и сквозь сон чувствую: ноги прикрывают одеялом. Да так осторожно. А мне мать приснилась. Думаю: наверно, она. Приоткрыл глаза, а это Терещенко: «Спи!» – шепчет. – Петров вздохнул. – А гитарист какой он великолепный.