Кожух поднял швею и посадил себе на плечо. Так по лестнице шел он вверх, неся на плечах ее статую. Но вот ему показалось, что он несет ее недостаточно высоко. Он взял ее и поднял на руки, высоко, таким движением, как будто он хотел сбросить ее со ступеней вниз.
На верхней площадке он спустил ее положил на ковер. Швея приподнялась одна и стала быстро раздеваться. Он стоял около нее развесив неуклюжие руки и смотрел, расставив ноги, на то как она сбрасывала с себя все, до туфель, чулок. У входа в комнаты она оставила одежды, не желая переступать порога, обезумевшая. Распустив волосы она вскочила, открыла дверь в зал и бросилась бежать. Кожух следом бросился за ней.
Из одной залы она проскользнула в другую, из другой в третью. Он настиг ее, схватил. Швея упала на ковер. Кожух нагнулся.
Перед ним швея лежала среди разбросанных по полу листов бумаги на которых крупными буквами было написано щеголь, щеголь. Кожух поднялся пораженный. Что это было за видение. Откуда врывалось это слово и гналось за ним по пятам это имя даже там где казалось он избежал всего. И мог быть покоен. Кто написал, что это такое, что это такое. Это она, швея.
Он отошел и сел в той же позе, в какой был несколько минут назад. После первых слов швеи. А он то надеялся на какое то забвение перед концом которого у него так и не было. И тут вдруг новый удар. И он то хотел урвать у жизни что то, когда жизнь не давалась и наказывала его.
Бежать, куда угодно, как можно дольше и дальше.
Швея ничего не поняла. Оставшись одна, она приподнялась и села, смотря на отошедшего кожуха. Взгляд ее упал на листки разбросанные ею и умницей. Повсюду на ковре лежали эти многочисленные листки там, где еще так недавно резвились они вдвоем и плясали и где она разделась так же как и теперь. Но теперь ей было холодно. Платье осталось там на лестнице. Рассеянным жестом подняла она один, другой листок, смяла их, и упав лицом стремглав вниз зарыдала.
Но ее слезы опоздали. Гнев кожуха весь обернулся против нее. Он стоял опять над ней негодующий готовый растоптать эту дрянь тяжелыми сапожищами, избить ее, схватить ее за волосы.
Вы мне устроили западню. Вы меня привели сюда, вы меня вскружили, вы заставили меня потерять голову, чтобы бросить мне под глаза это имя, с которого вы решили начать разговор. Я поверил вам, что вы истица. А вы мстительница. И ваша месть отвратительна.
Пускай я неверен моей жене со щеголем и с вами. Но как вы смеете мне говорить об этом без конца. Какое вам дело. Какой стыд положить мне руку на колено, завлечь меня сюда, чтобы нанести мне этот двойной удар. Но я сумею вам отплатить за это. Я люблю мою жену, а ни вас, ни щеголя не люблю и ваш заговор против меня не удастся. Довольно. Встаньте и ступайте одеться. Прекратите комедию, вы достигли чего Вы хотели. Поздравляю. Но довольно, слышите, довольно.
Простите меня, кожух, но я тут не причем, молила швея, всхлипывая и плача. Это не я это умница сделала все это. Умница, умница, умница, говорю я Вам, она сделала то же со мной, что вы сейчас устраиваете мне. Это не так, неправда, нет.
— Причем тут умница, переспросил кожух. Новое осложнение казалось ему граничащим с ужасом. Причем тут умница.
Поднимите меня и принесите мне платье, мне холодно. Я вам расскажу. Он подчинился, принес ей платье и помог ей одеться, всхлипывающей и продолжавшей.
У умницы было сегодня объяснение со щеголем из-за чего то. Она рассердилась на него и решила написать мне донос о том, что он мне изменяет с вами. Дома меня не было и когда я вернулась то застала ее тут. Она несколько раз бралась за перо, чтобы мне написать и наконец дошла до слова щеголь, которое стала выводить на одном листе за другим. За этим делом я ее и застала. У нее было такое восхищенное и блаженное выражение лица, что я подумала сперва, что она сошла с ума. Вот эти листы и остались здесь разбросанными, о чем я совершенно забыла. Только и всего.
Оскорбленная, она плакала снова.
Кожух так и стоял против нее в своей позе, качая огромными руками орангутанга.
Это все ложь, сказал он. Я вам нисколько не верю и эта уловка вас не спасет. Но я хочу в последний раз вас проверить и потом я знаю, как я с вами поступлю. Простите меня за тон, слишком резкий, которым я говорю с вами. Но иначе я не могу говорить, иначе я не могу действовать.
Я поеду к умнице — это последняя уступка которую я вам делаю. После меня останется прекратить эту игру и навсегда.
Мы опустились все до отвратительного. Мы стали способны на вещи, на которые еще недавно мы не были способны. Каждый из нас безвольный мешок с костьми, который заслуживает быть только уничтоженным. То, что разыгралось сегодня изумительно. Я предпочитаю вовсе перестать существовать, чем существовать в этой отвратительной обстановке. Вы, ваш муж, лицедей и умница, купчиха и щеголь, моя жена и я уроды, подонки, обломки, невероятная грязь. Не испытываете ли вы отвращения к самой себе, ко всей истории тут разыгравшейся, к вашему виду с которым вы сейчас сидите, заплаканная, растрепанная, голодная во втором часу дня, тогда как если бы мы были людьми имеющими какие-то права на существование уже давно мы должны были бы сидеть там за одним общим столом в лесу.
До свиданья. Кожух повернулся и вышел сухо поклонившись.
Швея шатаясь подошла к зеркалу. На что она походила. Пойдя к себе она переоделась и постаралась принять свежее лицо[19].
Надо было найти мужа, это был единственный выход из этого совершенно безвыходного положения. Где он мог быть сейчас?
Надо было повидать и щеголя. Для последних распоряжений. Она позвонила к щеголю. Ей сообщили, что щеголя нет, но что ее муж там давно в комнатах шеголя. Решение вопроса подворачивалось само. С трудом, но несколько облегченная, зная, что ей теперь делать, швея вышла из дома, нашла такси и поехала туда, где ждала встретить мужа.
13.07
Разстрига простонал и встал. Подойдя к книжным полкам он снял оттуда ряд книг и принялся их перелистывать. Но это дело мало шло вперед. Время тянулось монотонно и состояние крушения не проходило.
Он пытался что нибудь предпринять. Но всякий раз как он начинал что нибудь делать — писать ходить читать, он опасался, что впадет в состояние из которого от только вышел и попадал дважды и заставлял себя бросать начатое. Эта неопределенность и опасение самого себя мучили его больше теперь, чем две истории только что случившиеся.
Что же предпринять. Он думал и раздумывал и ничего не мог решить. С одной мысли он перескакивал на другую, с мысли на мысли и ни на чем не мог остановиться. Позвонить, чтобы ему дали что нибудь поесть, так как он был голоден. Нет это воображение, так как у него нет никакого аппетита и все это одни привычки. Позвонить в лес и узнать кто там — не стоит зачем? Позвонить домой — но жены вероятно нет дома.
Сам не замечая того он опять впадал в игру. Сперва вопросы были обычными и насущными. Но потом содержание их стало меняться и становиться более отвлеченным. Потом он сел задавать себе вопросы несколько странные — стоит ли разрушить город, осушить реку, упразднить солнце.
На все вопросы он отвечал — нет не стоит, нет незачем, и как будто качался на качелях да и нет, да и нет, все меняя тему и скользя, улыбаясь, размечтавшись, распустившись в теплой воде, разлегшись, принимая позы все более свободные непринужденные, пока наконец не улегся на ковер, глазами в потолок и все задавал вопросы. Не сделать ли и отвечал — нет, оттого то.
Как дошел он до вопроса — не упразднить ли Бога и ответил — нет не стоит, но почему не стоит упразднить Бога, он сразу ответить не смог.
[19] От франц. “se rafraîchir le visage”.