Дочь Кузнеца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прочь от деревни, по заливным лугам, к далекому лиственному лесу, прикрывавшему долину с юга, бежала крошечная фигурка — маленькая девочка в порванном осеннем плаще, в одно мгновение ставшая взрослой, прожившая целую жизнь, умершая и снова родившаяся Другой… Она бежала, начиная свой долгий путь.

Глава 2. Начало пути

Вольное княжество Махейн. 1270 год от Сотворения мира.

Далекая, холодная, чужая луна разорвала клочья туч и взглянула вниз. Под ней, сколько хватало глаз, простирался лес. Древний, дикий, свободный лес. Конечно, он был лишь младшим братом того великого Леса, что простирался к северу от границы Махейна, и старые легенды не наделяли его и сотой долей тех жутких преданий, что выпали на долю его старшего брата, но и в этот лес, тем более зимней ночью, крестьяне из окрестных деревень старались без крайней нужды не заходить. Единственная тропинка вилась по самой опушке — по берегу быстрой и верткой безымянной речки. Но и эту тропинку прошедшая недавно первая метель этого года надежно спрятала под покрывалом глубокого белого снега: захочешь — не найдешь. А если и найдешь — пройти по ней все равно не сможешь! Но единственный путник, отважившийся ступить этой ночью под кроны вековых деревьев, и не пытался ее искать.

Сквозь лес, не разбирая дороги, бежала девочка. Она петляла между деревьев, то и дело проваливаясь по щиколотку в снег, запинаясь о корни деревьев, предательски скрытые им. Она шла уже не один час. Добротный теплый плащ, надетый на ней, был разорван в нескольких местах, капюшон давно упал с головы, длинные светлые волосы спутанными прядями упали на лоб, в сапожки набился снег, растаял, и теперь там мерзко хлюпала ледяная жижа. Впрочем, ноги ее давно онемели. Она не чувствовала ни холода, ни усталости. Она не заметила, даже когда примерно час назад, споткнувшись, упала прямо в колючий кустарник. Кожа на ее руках была изодрана. Весь прошедший час она отмечала пройденный путь собственной кровью, остававшейся на снегу. Она не пыталась выбирать свой путь, она просто шла вперед. Луна холодным мертвенным светом обливала деревья. Они раскачивались, отбрасывая причудливые тени, словно тянули свои ветки к жалкой человеческой фигурке, но девочка вряд ли замечала их. Она просто шла вперед, не зная, сколько осталось позади нее и сколько ей еще идти. И дойдет ли она, или навсегда останется посреди леса. Даже это было ей все равно.

Впереди деревья вдруг неожиданно расступились, образуя крошечную полянку. Луна заглянула на нее из-за рваного края тучи, да так и осталась висеть, словно пришпиленная к высокому иссиня-черному небу. Девочка вышла на поляну. Она давно уже перестала смотреть по сторонам, отчаявшись разглядеть что-либо за сплошной стеной деревьев, и шла, низко опустив голову. Чей-то взгляд, внимательный, в упор, заставил ее остановиться и поднять глаза. Прямо напротив нее на противоположной стороне полянки стоял волк. Около полуметра высотой, тощий, на коротких кривых лапах, со страшно свалявшейся, не успевшей перелинять летней серой шерстью. Он стоял и смотрел на нее желтыми голодными звериными глазами. Он уже час шел за ней, по запаху, по следам крови, топившей снег. Он выследил свою добычу, он с нетерпением ждал ее, и вот она перед ним. Занила остановилась, не сводя глаз с волка. Зверь слегка повел облезлым опущенным в снег хвостом, переступил с лапы на лапу, втянул воздух носом, приоткрыл пасть, обнажив желтые редкие клыки. Он ждал. Перед ним был всего лишь ребенок — человеческий детеныш, так сладко пахнущий, с вкусной нежной плотью — редкая добыча! Редкая и легкая… Без когтей, без клыков, без тяжелой палки, способной пробить шкуру… Удивительная удача! Сейчас детеныш закричит, призывая своих родителей, и кинется бежать. Но волк знал: здесь, посреди леса, детеныш сейчас один — он выследил, и поэтому ждал. Сейчас! Еще чуть-чуть! Детеныш повернется, кинется бежать и тогда!.. Волк весь подобрался, готовясь к прыжку.

Занила стояла и смотрела на него: всего в амм ростом, с грязной, свалявшейся клочьями шерстью, желтыми клыками. Интересно, он достанет хотя бы до брюха белоснежному Хозяину?.. А рискнет ли он хотя бы близко подойти к тому месту, где остались следы Его лап? В желтых глазах волка светился лишь звериный голод, ограниченный звериным же чутьем. Был ли он страшен? Да, был. Еще три дня назад маленькая девочка Занила умерла бы от страха, увидев его. Она завизжала бы, стала звать папу и побежала бы прочь, не разбирая дороги. Хотя… Три дня назад маленькая девочка Занила и не оказалась бы одна в ночном лесу. А сейчас ей некого было звать. Те, кто мог бы слышать ее, ушли. Они ждут ее за Чертой. Ей некуда бежать: она пытается уйти от самой себя и от собственной памяти. Печь в ее доме давно погасла и остыла, да и сам дом превратился в прах. Визжать от страха?.. Черные насмешливые глаза Хозяина заглянули в ее глаза…

Занила взглянула на волка и засмеялась. Хохот захлестнул ее. Сначала тихий, потом все громче и громче. Она упала на колени, обхватив себя руками. Бояться? Волка!?.. Морда Хозяина, фыркая, погружалась в теплую плоть, превращая в нечеловеческую маску мамино лицо… Огромная лапа со стальными когтями сверху вниз опускается на сестру, раздирая платье, кожу, мясо, ломая хрупкие кости… Клыки Хозяина сомкнулись на ее собственной шее, разрывая артерию, и в следующую секунду вышли наружу, перепачканные в алой крови…

Волк фыркнул и отступил на шаг. Его крошечный животный мозг не понимал, что происходит, почему этот человеческий детеныш вместо того, чтобы пугаться и бежать сидит на снегу и издает такие странные громкие звуки. Почему он не боится? Волк не понимал, и это было хуже всего. Впервые в своей не такой уж и короткой жизни волку стало страшно. Даже голод, заставлявший его идти по следу добычи, куда-то скрылся. Волк еще раз взглянул на такую странную жертву, повернулся и затрусил прочь от освещенной луной поляны, но еще долго ему вслед, словно насмехаясь над ним, несся дикий хохот.

Занила не могла остановиться. Хохот перешел в рыдания, скрутившие ее тело. Слезы принесли бы ей облегчение, но их не было. Она не плакала, когда меч Хозяина разрубил ее отца, она не плакала, стоя на пороге собственного опустевшего дома, она не могла плакать и сейчас, но смех ее был в десять раз страшнее. Одиннадцатилетняя девочка не могла так смеяться. Это был хохот ведьмы, от которого даже тени, прятавшиеся по веткам деревьев, шарахнулись в стороны. Только луна смотрела бесстрастно и равнодушно. Она и сама посмеялась бы, но эта человеческая страсть также была ей чужда.

Рассвет дня, обещавшего быть по-зимнему морозным, занимался медленно, словно неохотно. Сначала тонкая алая полоса протянулась над вершинами далекого леса, только потом небо начало медленно светлеть, меняя свой цвет с иссиня-черного на грязно-серый, а затем и вовсе на светло-голубой. Словно отражая небо, еще чистый совершенно белый и легкий снег заискрился миллионом крошечных звездочек, засветился ровным голубым сиянием.

Здесь, в северном Махейне, на границе зимы светает поздно. Поэтому, несмотря на то, что солнце еще не показалось из-за верхушек далекого леса, жизнь в деревне, вытянувшейся вдоль проезжего тракта, начала уже просыпаться. Из труб над домами начинал валить дым растапливаемых печей, а со дворов уже неслось нетерпеливое мычание коров, заждавшихся своих хозяек.

Накануне в дом почтенной Марыти привалило счастье: отелилась красавица и гордость, любимая телушка, принесла здоровую тонконогую дочку, с любопытными добрыми глазами и темным пятнышком посреди лба. Счастье-то оно, конечно, счастье, но и забота большая. Вот и поднялась Марыти задолго до света, поспешила в хлев. Там, слава Богам, все было хорошо. В клети, на свежей чистой соломе, спал теленок, а его мать стояла над ним, важно помахивая хвостом и жуя терпко пахнущее еще зеленое сено с сохранившимися венчиками полевых цветов. Никакой злой дух, никакая хворь не смогли за ночь пробраться сюда. Не зря, значит, по осени, когда собран был последний урожай, бородатый ведун — древний старец посолонь обходил двор, напевая что-то неразборчивое на древнем языке и постукивая своим посохом по бревнам. Да и грозные лики духов, вырезанные на высокой притолоке еще при строительстве, грозно взирали перед собой, охраняли дом и двор от всякой нечисти. Споро управившись с работой, Марыти поспешила в дом — там на печке спали сынишки-близнецы, да еще муж с вечера собирался на рыбалку, проверял снасти и чинил сеть. На рассвете хотел выйти, нужно поскорее растопить печь да собрать ему с собой провизии.

Только вылетев на морозный утренний воздух из душного терпко пахнущего тепла хлева, Марыти заметила ведро, приготовленное у крыльца — вечером с новорожденным теленком замоталась совсем и забыла принести воды с речки. Придется идти сейчас. Подхватив ведро, Марыти пересекла двор и, аккуратно притворив за собой калитку, стала спускаться к реке.

Теленочек уродился на славу, здоровенький и красивый! Подрастет, а по весне можно будет и продать. Ее телка на все деревню славилась своими удоями. Теленка от такой коровы любой захочет купить, хорошие деньги дадут. Задумавшись о своем, Марыти шла к реке, не поднимая головы, да и узкая тропка, прихваченная первым морозцем, то и дело норовила предательски уйти из-под ноги, заставляла глядеть внимательнее. Только спустившись к самому берегу, к схваченной тонким ледком кромке воды, в которую вклинивалось темное дерево мостков, Марыти остановилась и подняла голову. Ручка ведра выскользнула из самих — собой разжавшихся пальцев, и то с гулким звоном покатилось по мосткам. Марыти выставила вперед руки, судорожно чертя в воздухе знак-оберег, и закричала, так, что ее было слышно и на дальнем конце деревни: из леса, чуть выше по течению спускавшегося к самой реке, вышел злой дух.

Да и кто еще это мог быть? Невысокого роста, чем-то напоминавший человека, только одетый в непонятный лохмотья и со странными длинными белыми, свалявшимися жутким колтуном, не то волосами, не то шерстью на голове. Демон медленно шел, приближаясь к женщине, и та невольно отшатнулась назад. Но лицо, лицо демона было человечьим!.. Марыти заставила себя остановиться и, прижав руки к груди, к бешено колотящемуся сердцу, присмотрелась повнимательнее. Предрассветные сумерки бросали неверные длинные тени, но то, что этим утром вышло из леса, было не духом, спугнутым метелью. По берегу реки шел ребенок. Девочка лет десяти-двенадцати, ее лицо было смертельно бледным, а глаза смотрели из-под спутанных светлых волос так, что сердце женщины на долю секунды перестало биться.

— Боги мои! — воскликнула Марыти, бросаясь к ребенку. И еще раз, потому что не было никаких иных слов. — Боги мои!

Когда жители деревни, возглавляемые старостой с вилами наперевес и самим мужем Марыти, сжимавшем в руке топор, спустились к реке, они увидели, что женщина стоит на коленях в снегу и судорожно прижимает к себе ребенка — девочку, немыслимо худую, одетую в невообразимые лохмотья, в которых лишь с трудом можно было узнать платье и добротный когда-то плащ, с превратившимися в сплошной грязный колтун светлыми волосами, с серым от измождения лицом, покрытым глубокими царапинами, только начавшими затягиваться. Женщина плакала, прижимая голову ребенка к своей груди, но в глазах девочки, смотревших на подошедших людей поверх ее плеча, не было ни слезинки.

Муж Марыти — Яков опустил топор и осторожно приблизился, тронул свою жену за плечо. Та вздрогнула и обернулась, потом медленно поднялась на ноги, по-прежнему прижимая к себе девочку. Яков посмотрел на ребенка, только сейчас начиная понимать, почему его жена так страшно кричала и почему сейчас она плачет.

— Кто это? — спросил он.

— Она вышла из леса, — неуверенно произнесла Марыти.

— Она не из нашей деревни, — покачал головой не молодой уже, но высокий и крепкий седобородый мужчина — староста. — Откуда она могла здесь взяться?

— И сколько времени она была в лесу? Посмотрите на нее! Она едва стоит на ногах! Как ее только дикие звери не загрызли!

В толпе крестьян поднимался шум, но девочка словно и не слышала его и уж точно не понимала, что весь этот переполох из-за нее. Ее серые глаза, казавшиеся еще огромнее на осунувшемся личике, смотрели куда-то вдаль, поверх голов людей, скользили по деревне, казавшейся на высоком берегу.

Это была большая деревня, на ее околице даже стояла корчма, гостеприимно распахивавшая двери навстречу любому проезжему гостю. Заниле, нигде никогда не бывавшей кроме своей родной деревни, она могла бы показаться просто огромной, если бы она понимала, что видит перед собой. Она шла по лесу много дней. Она сама уже не помнила, сколько. Дни и ночи слились для нее в мелькании деревьев. Она уже давно не чувствовала ни голода, ни холода, ни отчаяния, ни страха. Иногда она падала в снег от усталости, и сознание ее проваливалось в пустоту без снов. Потом она снова открывала глаза, заставляла себя подняться на ноги и идти вперед. Она не пыталась выбирать дорогу. Может быть, она плутала по кругу, но дух леса не стал ее убивать. Он уже приготовился уснуть на долгую зиму, и ему ни к чему были беспокойные пленники в его сетях. На рассвете неизвестно какого по счету дня деревья вдруг расступились, и между ними блеснула свинцовая гладь реки. Может быть, это была та самая безымянная речка, что петляла меж крутых холмов возле ее родной деревни — Занила не знала, но здесь, к югу от леса, она текла спокойно и величественно.

Занила стояла на берегу реки. Ее взгляд скользил по незнакомым лицам чужих людей, не замечая никого и ничего вокруг. Перед ее глазами еще был лес, мелькали стволы деревьев, колючие кустарники хватали за одежду, и ровный снег ложился под ноги…

— Кто ты? Как тебя зовут? — староста наклонился к девочке, стараясь заглянуть ей в глаза, но она не смотрела на него, она вряд ли вообще его слышала.

Староста беспомощно развел руками и отошел в сторону, показывая, что не знает, что и думать. Но Яков, все это время просто стоявший в стороне, вдруг словно вспомнил что-то. Он еще раз внимательно всмотрелся в лицо девочки, а потом уверенно произнес:

— Я знаю, кто она. Это дочь кузнеца из дальней деревни, что за лесом. Я был у них прошлым летом, когда заказывал новый плуг. Он мастер, каких в округе не сыскать. Честный, хорошую работу сделал и взял совсем не дорого. Я помню, жена у него — редкостная красавица и четыре дочери — все в нее. У всех волосы — будто снег на заре. Я таких никогда не видал!

Яков осторожно, чтобы не напугать, прикоснулся к головке девочки, к пепельно-светлым волосам. Занила вздрогнула, но не от прикосновения, и подняла глаза на мужчину: он сказал что-то, что заставило все внутри у нее сжаться в болезненный тугой комок — «кузнец»…