Дочь Кузнеца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дай Боги, чтобы никогда и не увидела! — кузнец вздохнул и поднялся на ноги. Он не знал, зачем он это делает. Жена уж точно будет ругать его, когда узнает. Он просто толкнул тяжелую дверь кузницы. — Пойдем!

Внутри было темно и жарко. В горне еще не успев остыть, мерцали неуверенным красным светом угли. Кузнец провел дочь мимо, в дальний угол, к единственному окошку, перед которым был устроен грубый верстак. На верстаке лежал длинный сверток. Кузнец осторожно, словно сам робея перед творением собственных рук, развернул мягкую темную коже. Внутри, среди мягких складок, матово блестел клинок. Видят Боги, он никогда не ковал мечей! Зачем создавать то, что отнимает жизнь? Так учил его отец. А сейчас вот он…

Меч лежал в складках кожи. Светлый, чистый, только что рожденный и смертельно опасный. По его идеально отполированному клинку бежал замысловатый черный рисунок. Кузнец не наносил его специально — он возник сам из огня и металла, такой, каким должен был быть. А по извивам узора струились блики солнца, прорывавшиеся в кузницу сквозь единственное покрытое сажей окно. Девочка смотрела на меч, словно завороженная. Тонкий и острый, гладкий с едва заметной выпуклостью рисунка. Идеально выверенный и сбалансированный. Ни одной лишней детали, ни одной неверной черточки! Она словно чувствовала в руке его тяжесть. Он был так прекрасен! Она никогда не видела ничего более красивого! Девочка сама не заметила, как рука потянулась к клинку, желая прикоснуться к его холодной смертоносной стали…

— Не смей этого делать! — огромная, сильная, твердая от мозолей рука отца схватила ее за запястье. Девочка вздрогнула и подняла на отца испуганные глаза. За что? Он никогда так не говорил с ней! Что она такого сделала? Кузнец разжал руку, запоздало сообразив, что напугал дочь. Он не хотел. Он сам не мог понять, что на него нашло. Он просто вдруг почувствовал, что этот клинок, безжизненно лежащий на верстаке, может причинить ей вред. Ей — его любимой дочери! Больше того, он вдруг осознал, по-другому не скажешь, что этот меч, это творение его рук — самое страшное, что он когда-либо делал. И кузнец испугался! Никогда он не боялся ни зверя в лесу, ни противника в кулачном бою на ярмарке, ни даже грозы — ярого гнева Богов. А сейчас ему было страшно! И то, чего он боялся, лежало на верстаке перед ним. Меч, еще не узнавший крови… Он ковал его, не думая о тех, кого этому мечу доведется убить. Но сейчас… У этого меча была своя судьба. Он вдохнул в него жизнь, и уже был не властен над ним.

Кузнец завернул мягкую кожу, пряча клинок, и обнял дочь, стараясь ее успокоить, попросить прощения за грубость:

— Никогда, Занила, не прикасайся к мечу! Хотя это — всего лишь меч. А убивает человек! Со стали кровь можно вытереть, но на руках человека она остается навсегда!

Мирима была такой красивой! Когда Занила вернулась домой, она стояла посреди избы, уже одетая в новое платье, специально сшитое для этого дня, украшенное по подолу и низу рукавов яркой вышивкой, изображавшей деревья, цветы, птиц и зверей. Над этой самой вышивкой невеста, не смыкая глаз, провела ни одну ночь. Именно по красоте рисунка и по мастерству исполнения и будет судить будущая свекровь, принимая невестку к себе в дом. Благосклонно ли примет? Или покажется рука, распустившая птиц лететь по ткани, нерадивой, ненужной в хозяйстве, недостойной ее старшего сына? Конечно, девочка росла у нее на глаз, и все было известно, обдумано и сговорено давно, но от этого не меньше старалась Мирима, склоняясь глубокой ночью перед светцем над беленым полотном. Только стороннему пришлому человеку рисунок мог показаться пустым: красиво подобраны нити, один к одному лежат аккуратные стежки, словно живые распахнули крылья птицы, вот-вот готовые сняться с веток, да и все на этом. Но любой житель северного Махейна знал: вышивка это — заговор, равного по силе которому еще поискать, ведь кладется он любящей рукой для защиты будущего дома, мужа и всей семьи! Животные и птицы сулили удачу смелому охотнику, цветы зазывали в дом лето, обещали обогреть щедрым теплом, ветки деревьев, ломящиеся под тяжестью плодов… Что ж тут объяснять? Пусть урожайным будет каждое лето, пусть голод никогда не посетит молодой дом, и каждый год пусть в семье появляется по сыну или дочке!

Мирима стояла посреди избы, уже обряженная в новое платье, а младшие сестренки и мать хлопотали вокруг нее. Девочки прилаживали на голове сестры венок, искусно сплетенный из цветов, собранных в середине лета и заботливо сохраненных по сей день так, что не помялся и не облетел ни один лепесток, не потеряли они ни формы, ни ярких красок. А мать, не старая еще крепкая женщина в клетчато-зеленой поневе с высокой короной пепельно-светлых волос на голове, прилаживала на талии дочери поясок — плетеный шнурок из красных и золотых нитей, связанный хитрыми узлами, чтобы ни одна хворь не смогла подобраться, с длинными шелковыми кисточками, позванивающими вплетенными в них бубенцами — отпугивать нечисть. Именно этот поясок развяжет жених, когда деревенский ведун признает его право на невесту, когда его родители согласятся ввести новую дочь в свой дом, когда родители девушки благословят и отпустят ее, когда станет он ее мужем. Свадебный поясок последний, в котором красуется девушка — понева замужней женщины талию скрывает, придавая осанке силу и величественность.

Вздрогнув на звук бухнувшей двери в сенях, мать обернулась и увидела замершее на пороге свое младшее чадо. Непослушная, все бы куда-нибудь бежать! Отстегать бы пару раз хворостиной за то, что столько седых волос добавила матери, но как прижмется теплым пушистым комком к груди, как замурлычет что-то звонким голосочком… И отходит сердце, и не поднимается рука. Что ж делать? Младшенькая — всегда самая любимая!

Вот и сейчас мать нахмурилась больше для вида, уперла руки в бока, стараясь придать себе грозный вид:

— Где ж ты была, постреленок? С рассвета тебя нет! Да в чем ушла? — накинулась на нее она уже серьезно. — Не видела разве, на улице зима?! А ну как накинется на тебя с ели лесовик? Да будешь неделю трястись в лихоманке? С печки тогда не спущу! Так и будешь в избе сидеть! Просись не просись — на улицу не выпущу!

Но девочка словно и не слышала материных слов. Она бросилась к сестре, обняла ее, прижалась к ней:

— Ой, Мирима, какая же ты красивая!

Первой засмеялась Мирима, за ней звонкими колокольчиками залились младшенькие сестренки, и даже мать улыбнулась, обняла их. Прижала к своей груди. Так они и стояли какое-то время — четыре дочери и мать — счастливые одним счастьем на пятерых!

Потом уже, раздевшись и устроившись поближе к теплому боку большой печки, Занила рассказывала матери, что была у отца, что он закончил работу и совсем скоро придет домой. Молчала она только об одном — о серебристом клинке, неясно мерцающем в сумраке кузницы, ждущем своего хозяина…

Кузнец прибрался в кузнице: негоже закончить работу, да так и уйти, оставив огонь не затушенным, инструменты не вычищенными и не прибранными. Обидится добрый молот — откажется служить своему хозяину — будет вырываться из сильной руки. Ни одну работу тогда не сделаешь, даже подкова справной не получится. Осерчает батюшка-дух огня: не терпит он нерадивых служителей, уважения к себе требует, а иногда и жертвы… Батюшка-огонь сам выберет, кто ему люб, и если не понравится ему человек, взявшийся за кузнечное дело, все может случиться. Может и искра шальная вылететь из горна да попасть на деревянный сруб. От одной искры может заняться пожар. А если уж совсем осерчал батюшка-огонь, может и человек живым из кузни не выйти! И такие жертвы иногда ему бывают любы!

Так учил кузнеца отец. Поэтому всегда, разжигая огонь, готовясь ковать большой ли плуг, или маленький гвоздь кузнец кидал в очаг краюху хлеба: твой хлеб, батюшка! Без тебя не ели бы, твоей милостью достаток имеем! И батюшка-огонь принимал подношение, ни разу он не наказывал кузнеца: знать, признавал в нем сына.

Вот и сейчас, следуя заветам предков, кузнец, гася огонь, не стал заливать его водой: огонь и вода — древние и непримиримые враги, нельзя так оскорблять батюшку-кормильца! Кузнец засыпал очаг песком, красные угли зашипели совсем не сердито и погасли. Мужчина еще раз оглядел кузнецу и остался доволен. Инструменты все вычищены и прибраны по своим местам. Можно идти домой. Там уж и жена его, наверное, заждалась и старшенькая дочка, которую сегодня сводят со двора… Вот только длинный сверток на верстаке не давал ему вздохнуть спокойно. Что же было в этом мече? Какую силу он вложил в него, сам того не желая? Батюшка-огонь, подскажи!..

Кузнец распахнул дверь кузницы и вышел наружу, потянулся, глубоко вдохнул свежий морозный воздух. Спустился с крыльца и замер, словно натолкнувшись на невидимую стену, так и не поставив ногу на первый хрупкий снег, припорошивший землю: прямо напротив кузнецы в десяти шагах от него стоял мужчина. Тот самый, что заказал ему меч три дня назад. Все в том же добротном черном плаще с дорогим серебряным шитьем, но сегодня он был без коня. Как он оказался здесь? К высоким сапогам не прилипло ни травинки, ни комочка лесной грязи. На непокрытых темных волосах, забранных в хвост, не лежало ни одной снежинки, словно и не шел этот человек морозным зимним утром издалека через лес. Да и снег вокруг — хрупкое белое кружево, зацепившееся за травинки, — не хранил ни одного следа!

Незнакомец стоял напротив кузнеца и смотрел на него холодным насмешливым взглядом темных чуть прищуренных глаз.

— Здравствуй, кузнец!

— И тебе поздорову, добрый человек! — кузнец вздрогнул от звука собственного голоса, показавшегося вдруг чужим. Да и никакой это не добрый человек. Чужой, пришлый, несущий с собой зло! Зачем он только принял его заказ? Да теперь уж поздно об этом! Отдать поскорее, да и дело с концом!

Незнакомец усмехнулся, недобро, одними уголками губ, словно мысли кузнеца были для него открытой книгой, а страх смешил.

— Готов ли мой заказ, кузнец?

Мужчина, не говоря ни слова, повернулся и скрылся за дверью кузницы: ему как можно скорее хотелось отдать этот проклятый меч!

Занила подпрыгнула на своей удобной лежанке и бросилась к маленькому окошку: со стороны двора раздались веселые песни и задорный звон бубенцов — это сваты пришли вызывать невесту. Заслушается красная девица лихих песен, соблазнится удалым весельем, выйдет во двор, а там ее уже ждут молодцы с лицами, закрытыми у кого страшной маской, а у кого просто воротником шубы, поднятым до самых глаз! В мгновение ока схватят они зазевавшуюся невесту и уволокут к жениху! А родители поминай, как звали! И нет больше у них в избе старшей дочери, зато у соседей появится дочка младшая — нареченная!

Так было, конечно, в давние времена. Сейчас все деревня должна была гулять на свадебном пиру. Любой человек должен был видеть, как девушку из одного дома передают в другой. А саму молодую семью и ее будущее потомство должен был благословить ведун, живший неподалеку в лесу и отгонявший от деревни злых духов. А задорные песни сватов теперь означали лишь, что хозяевам хватит прятать невесту, пора открывать сени да начинать лихой пир!

Мать всполохнулась не меньше младшенькой дочери, бросившейся к окну, и уж точно сильнее дочери старшей — ей какие хлопоты? Ей сегодня счастье одно! А вот у матери еще и стол для гостей не до конца накрыт и сама не прибрана. А ну как скажут соседи: нерадивая хозяйка? Старшую дочь по матери берут! Да и самое главное — хозяина в доме нет! Час уж, как младшенькая вернулась, сказала: сейчас вслед за ней будет, а его все нет! Вечно он в своей кузнице пропадает! Три ночи дома не ночевал! И даже в такой день его оттуда не вытащишь!

— Занила! — мать бросилась к младшенькой. — Беги к отцу! Где он пропадает? Не видишь, уж и сваты на дворе!

Занилу не пришлось долго уговаривать. Она схватила свой плащик: в суматохе приготовлений мать так и не достала из сундука зимнюю шубку, и бросилась к двери.