Хороший мой человек, 26-летнему нельзя это посоветовать, нельзя даже и 6-летнему. Такие советы всегда ложны, даже когда верны. Только изнутри это может вырасти.
Себе — да, себе верь.
"Что-то неодолимое", что ты ищешь себе в руководство — УЖЕ есть в тебе. Ты его плохо слушаешься, потому что не научился слушать. "А как научиться слушать?"
Слушать. Всю жизнь, ЦЕЛУЮ ЖИЗНЬ.
Есть в тебе и "кто-то более сильный и развитый". Это твой дух.
Жаль, что ты, как и почти все мне пишущие, не оставил себе копии своего письма.
Если б ты через некоторое время прочитал это письмо сам, ты бы увидел, что человек, его написавший, не так слаб, как ему кажется, и не так глуп, хотя и наивен. Ты разглядел бы и его победы, казавшиеся поражениями, и поражения, обернувшиеся победами; и отступления перед мнимыми опасностями, и преодоленную боль. И ты заметил бы, что человек этот непоследователен: и жалеет себя, и не любит; и искренен, и сам от себя закрывается.
Неблагодарен себе за большое, превозносят за малое. Радуется, что покамест не выпадают волосы. И что не выпадает душа?..
Вот в чем, сказал бы ты, его самая большая ошибка.
Как многие наивные люди, он стишком верит очевидному, явному, СЛИШКОМ верит и себе — только с одной, с видимой стороны. Поверил — это было очевидно, — что бросить пить трудно. Но не верит, что расставание с этим дерьмом принесет радость. Потому что радости этой еще НЕ ИСПЫТАЛ.
Не верит в свою способность любить. На первом опыте не повезло: отравление. Поспешил надеть на душу противогаз. Задыхается, но не снимает.
Ничто, говоришь ты, не дает мне надежды научиться самостоятельно мыслить. А ведь это вполне мысль — это вывод, до которого доходит едва ли один из сотни, а то и тысячи. Это САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ мысль! (А стало быть, и неверная?..)
Нет, остановиться нельзя. Можно только двигаться вверх, двигаться вниз, подниматься и падать, подниматься опять. Человеческое движение.
На два последних вопроса отвечу в обратном порядке.
Мои авторитеты — все люди, ощущаемые людьми.
Отношусь внимательно. По роду профессии авторитетов, не подлежащих медосмотру, еще не встречал.
Счастливым называю того, кто способен
На одном из моих рабочих мест стоит Гиппократ. Этот гипсоный бюст, копию с древнегреческого, передал мне в дар неведомый скульптор — Л. В. Кроме этих инициалов я ничего о нем не сумел узнать.
Гиппократ смотрит на меня. Иногда я тоже на него взглядываю. Чтил и раньше, а теперь это мой человек.
С бюстом гипсовым, прежде чем водрузить на стол, поиграл немного, примерил шляпу и халат, подержал, как больного, в своей постели…
Жаль, что не хватит времени. Хочется писать музыку.
Здесь, дома, собралась только малая-малая часть дарящих мне жизнь. Некоторые смотрят с полок, другие — со стен, третьи обитают по папкам, нотным тетрадям.
А сколько в письмах…
Разноименные, разновременные, разноголосые — говорю с каждым, когда придется.
А бывают минуты, когда все вы соединяетесь в Одном.
Внутренний собеседник. Как рассказать об этом общении, как его определить?
Глупо, конечно, как пытался я раньше, советовать кому-то вести внутренние диалоги для разрешения неразрешимой проблемы самоусовершенствования. Совет-то хорош, но нельзя его давать. ("Целыми днями сам с собой разговариваю, а что толку!") Прекрасная психотехника, но не техника это.
Только и требуется, что поднять глаза. Книгу открыть, услышать…
Никто из нас внутри себя не единствен. Не стоит и доказывать: противоречим себе через шаг. Не совпадаем с собой, самоопровергаемся. Нормальное состояние, человеческое состояние. В каждом живут разные существа.
Иногда слишком разные, несогласусмые; иногда заглушающие друг друга, иногда убивающие… Мы должны противоречить себе, чтобы мыслить и развиваться, должны звучать на разные лады, чтобы живыми быть. Но если внутри какофония, это смерть.