Страх и перестраховка.
Досрочную старость можно предупредить.
— Дедушка, а голод не тетка? Он дядька, да?
— М-да. Дядька… С большим мешком.
Тяжело усмехнулся… Я не знал еще, что дед мой пережил два настоящих голода: в гражданскую и до того.
По вокзалам и рынкам в те времена шныряли «мешочники»…
Решил: тетка — она тетка и есть, какая-никакая, а накормит и спать положит. А голод — нет. Голод — дядька, ходит с черным страшным мешком, хватает ребятишек, запихивает в мешок и уносит.
Этот жуткий дядька мне снился…
Люди боятся голода. Даже сытые, давно сытые и сверхсытые — все равно боятся.
Пережившие блокаду (я познакомился потом с некоторыми из ленинградцев) долгие годы спустя не могли отделаться от неукротимого желания наедаться впрок, обследовать продуктовые лавки, покупать, копить, запасать… Или просто — смотреть: как рубят мясо, как режут хлеб, рыбу… Не дай бог выкинуть корку!
Все это понятно. Но почему и у тех, кто никогда не испытывал голодных мучений, такой явный, такой упрямый страх перед голодом, пусть и воображаемым?
Дядька Голод слишком хорошо знаком нашим генам.
Тысячи и миллионы лет он бродил за нами со своим черным мешком. Это он загнал нас на деревья вместе с диким зверьем, а потом принудил бежать куда глаза глядит; это он заставил сделаться упрямыми, жадными, запасливыми, скупыми. Это его работа: безмерность аппетитов и притязаний, это он научил преследовать и убивать…
Как теперь осознать, что этот же самый изувер за те же самые миллионы лет умудрился стать нашим охранителем, лекарем и санитаром? Как вспомнить, что ему мы обязаны выживанием тех, кому грозила гибель от беспощадных инфекций, тяжелейших травм, от ядовитых укусов и отравлений? Как убедить себя, что этот каннибал стал столь же необходим для нашего тела и души, сколь насекомые, грабители растений, для их размножения?..
Но гены помнят не только плохое.
«Не ешь. Подожди. Пока воздержись. Ведь еда — это работа, ведь еду надо переварить, расщепить, усвоить, успеть нейтрализовать яды, разогнать, распределить, разложить по клеткам и органам. Не могу я сейчас этим заниматься, не в силах, других забот слишком много…
Отравит пища, не справлюсь… Подожди, не ешь… Дай отлежаться, отдышаться в покое, выходиться… Я скажу, когда можно н нужно, но не сейчас, слышишь?..»
Так обращается к нам тело в немощи, болезни и повреждении. Так призывает оно на помощь сурового дядьку. Ибо нет у него никакого другого спутника, с которым оно было бы так давно и близко, так интимно знакомо…
Ибо научилось оно, за эпохи отчаянной борьбы, брать у него силу и сбрасывать в черный мешок болезни и яды.
Ибо знает, последнею глубиной каждой клетки, что у голода два лица: одно мрачно-яростное, мертвецкое, а другое — божественно-ясное, просветленное…
«Что за глупости?! Почему это я должен морить себя голодом?..»
Не морить, а спасать, глупый человек.
Не столь давний эксперимент показал возможность естественного долголетия. Лабораторные крысы, если их с детства и далее кормить сколько влезет, живут себе спокойно, мирно жиреют, болеют, а затем, как и полагается, стареют и подыхают. Крысы той же породы, которых кормят качественно полноценно, но количественно ограничено, показывают иной тип развития. Они достигают несколько меньших размеров, не акселераты, зато активнее, подвижнее, сообразительнее и живут на 25–50 процентов дольше, причем значительно дольше сохраняют и способность к размножению.
Крысы — ладно, мало ли чего не докажут крысы.
Я им и сам, признаться, не очень-то доверяю. Однако и народный, и медицинский опыт давным-давно подтвердил то же самое. «Держи брюхо в голоде, голову в холоде»…
Дядька Голод жесток и страшен, но, по крайней мере, откровенен, не прячется. А тетка Сытость ласкова, вкрадчива, усыпляюще-безмятежна; убивает потихоньку, мало-помалу, оставаясь как бы ни при чем…
Как убивается миллион лошадей. То полезно, а это вредно?.. Да, но и полезно почти все, и вредно — почти все.
Все относительно. Ядовита, в сущности, всякая пища (недаром, может быть, и корни слов так близки: травоядное, плотоядное). Любая еда, введенная непосредственно в кровь или ткани, вызовет моментальное отравление, шок, разрушение. Страшно даже и представить себе, что произойдет, если чудесный морковный сок ввести внутривенно. Все постороннее, все не свое, если только не перерабатывается, не подвергается усвоению, насилует и убивает. Затем и нужен этот громоздкий перегонный аппарат — желудок с кишками, печенью и поджелудочной железой, — чтобы превращать яды в еду.
Мы говорим: Природа позаботилась, приготовила…
Глупости. По меньшей мере наивно предполагать, будто какое-нибудь растение или животное когда-либо лелеяли мечту угодить в наш желудок. Все живое живет для себя, а для других — как получится. Никакая природная пища никогда не была рафиинрованно-идеальной. Всегда — увы, как и в человеческих отношениях, — накладки, осложнения и немалая доля принудительного ассортимента. Хочешь получить углевод, белок, витамин, микроэлемент, без которого не прожить? Вот, изволь, но прими в нагрузку и пищевой диатез, аллергию и прочее, получай вместе с нужными веществами ненужные и опасные, управляйся как можешь. Даже и свое-то собственное, чисто внутреннее вещество, чуть отклонившись, на йоту химически изменившись, поднимает разрушительный бунт, грозит уничтожить и виноватых, и правых. Наша печень, этот колоссальный по сложности, да и внушительный по размеру биохимический фильтр, пропускает через себя за жизнь количество ядов, достаточное для одномоментного убийства миллиона лошадей (пересчитывать на людей не будем). Как ей удается все это нейтрализовать?