Однако сражения не произошло. Сет наткнулся на юношу, убитого горем. Сет не упустил представившейся возможности. Он немедленно вырвал Хору глаза (конечно же, они были еще слабыми после полученных в сражении ран). Когда Хор забегал кругами (ибо слепота пришла к Нему водоворотом боли), удар молнии, более разрушительный, чем падение огромного камня, сотряс землю, и кроваво-красные глазницы на лице Хора словно сверкающая трава озарились ярко-зеленым светом. Сет испугался той силы, что даровала Ему Его молитва, и отказался от дальнейших попыток убить Хора. Вместо этого Он схватил голову Исиды и убежал. Хор, пытаясь преследовать Его, споткнулся о камень на краю леса и в темноте стал блуждать по пустыне.
К этому времени Сет был уже далеко. Получив в дар эту удачу, Он не освободился от благоговейного страха перед Своими новыми силами. Поэтому Он достал глаза Хора из мешка, в который Он их положил, и посадил их в землю, и на Его глазах они стали расти и превратились в лотос — растение, невиданное до тех пор (и вскоре этот лотос буйно разросся и превратился в царское растение Фараонов). Наблюдая за этим, Сет, однако, чувствовал искушение осквернить голову Своей сестры. Голос, сказавший, чтобы Он пососал Свой большой палец, теперь насмехался над Ним. «Ты слишком добр к Своим врагам, — сказал голос. — Не ослабляй то, что живет в основе Твоего нрава. Оскверни Ее! Замарай Ее плоть!» Сет ощутил благочестивую дрожь от заднего входа до пупка. Головка Его члена была подобна налитой сливе. Похоть была простейшим движением души, которое Он знал — запечатлеть свое семя на другом. Однако в страхе Он принудил Себя отвернуться и в конвульсиях заставил Себя извергнуться в заросли салата. «О, — прошептал голос. — Ты совершил ошибку».
Сет не слушал. Чего достигает тот, кто самоудовлетворяется? Охлаждает, подавляет. Он оставил эти безмолвные забрызганные овощи и вернулся в Мемфис, однако с каждым следующим днем Его желание объедаться салатом росло и стало таким же неотвязным, как и Его тяга к мясу.
Сразу же по возвращении Сет поднес голову Своей сестры Ее статуе. Исида не поверила в искренность Его подарка. Лишенная голоса и заточенная в камне, Она тем не менее чувствовала, что голова осквернена. У Тота, исполнявшего обязанности Ее врача, пока другие Боги отсутствовали, разыскивая Хора, эта голова также вызывала сомнения. Тот, с Его тонкими руками и лицом павиана, видимо, был наименее мужественным из всех Богов — Он был женат на Маат! — однако Он также был Главой Писцов и Повелителем Слов. Разумеется, именно Он должен был знать, как разговаривать со статуей. Оставаясь наедине с Исидой в течение многих часов, Он стал нежно гладить поверхность кремня. И Исида начала говорить с Ним. Для таких дел у Тота были самые замечательные уши. Положив на камень палец, Он знал, как получить ответ. (Дело было в особенностях тишины. Однако скольким даны такие уши, что могут отличать одну тишину от другой?).
У статуи Исиды не было глаз, чтобы плакать, слезы могли течь только из Ее груди. Иными словами, каждый сосок был влажным. На них и возлагал Свои руки Тот. Во время этих бдений Он хорошо изучил Ее формы, и, хотя Он ничего не знал о том, какая у Исиды шелковистая кожа (когда-то она была более гладкой, чем патина на мраморе), пальцы Тота с удовольствием касались грубой поверхности кремня. Подобно многим писцам и после Него, Тот не совсем удобно чувствовал Себя, касаясь изгибов женского тела. Раздражение сильнее возбуждало Его сознание. Всякий раз, когда зажигали благовония, Его легкие стремились вдохнуть самый резкий дым — небольшой урон плоти улучшал Его способность думать. Вот почему то в одном, то в другом месте на Его пальцах, там, где они дольше всего терлись о камень, появились волдыри.
Обнимая Ее, Тот часто прислонялся лбом к Ее бедру. Он раздумывал о том, что хотел спросить, и пытался составить вопрос так, чтобы Его сознание было настолько чистым, что мысль смогла бы проникнуть сквозь безгласные поры кремня. Тогда, рано или поздно, Исида отвечала. Однако не посредством слов. Вместо этого в Его сознании появлялись картины — вначале затуманенные, но иногда этот туман рассеивался, и Тот видел Ее ответ в безошибочно ясном образе.
Теперь, когда Он спросил, желает ли Она, чтобы голова была возвращена Ее телу, кремень не показал Его сознанию ничего, кроме грязной реки, вода которой была слишком мутной, чтобы Тот смог что-либо рассмотреть, покуда перед Ним не предстало весьма неприглядное зрелище задницы Сета в момент испражнения. Кремний высказал свое мнение относительно головы.
Подобная горячность смутила Тота. Однако Он попытался успокоить течение Своих мыслей. Он предложил: если Она, возможно, больше не желает иметь Свое собственное лицо, может быть, Она удовольствуется головой какой-нибудь птицы, животного, насекомого или цветка?
Ему пришлось ждать Ее ответа, но наконец Он получил одобрение на воображаемую прогулку по тропе в зарослях кустарника. Тот, слишком много времени проводивший сидя на одном месте, не привык к дальним пешим походам и теперь с изумлением наблюдал, как перед Его закрытыми глазами проносились странные животные и птицы. Он никогда не видал таких зеленых лугов и таких крутых гор. В поле Его зрения вползали огромные насекомые, Он видел, как под ветром волнуются стебли папируса. Потом Он увидел рога газели, затем кобру. Но вот появилось пасущееся стадо коров, и, по мере того как Он к ним приближался, перед Его глазами осталась только одна корова. Он перестал видеть что-либо, кроме коровьей головы, и эта голова была прекрасной и мягкой, а затем Тот впервые услыхал звук, исходящий из камня. Звук пережевываемой жвачки, полный благоухания травы, и, когда Он открыл глаза, кремень уже обращался плотью и перед Ним предстала Исида во всей красоте Своего тела, помолодевшая на много лет после Своего заключения в каменной темнице. Она уже не была безглавой, а имела красивую коровью голову с короткими и удобными рожками. И новое имя Исиды было Хатхор.
Тот не мог удержаться, чтобы не прикоснуться к Ней. Хотя за Ним и не водился грех сладострастия — подобным сухому перу Маат был Его маленький зуд, — теперь же Он обезумел, как кошка во время течки. И Хатхор в награду за Его долгие труды позволила Ему потереться о Свое тело. Однако прикосновение к настоящей плоти немедленно прорвало Его дамбы, и Он забрызгал семенем весь Ее бок. Она была добра и отерла Ему лицо, предложив поцелуй тяжелого, свисающего языка, а затем отправилась на поиски Своего Сына.
Розыски оказались недолгими. Эхо от воплей Хора разносилось по всей пустыне. Ослепший, смятенный, с кровоточащим сердцем, лежал Он у источника в роще и стонал голосом, который Ему Самому казался тихим, однако он был полон такого неподдельного страдания, что Его мать услышала его издалека, за многими холмами. А когда Она наконец добралась до того места, где лежало Его незрячее тело, Ее охватила такая жалость, точно Ее кровь прошла через Его горе.
Хор был окружен полем лотосов. Они расцвели из того первого лотоса, проросшего из Его глаз, и газель щипала их листья. Без колебаний Исида взяла молоко этой газели. Животное не убежало, когда Богиня приблизилась, поскольку у Исиды была голова Хатхор, а когда газель боялась коровы? Несомненно, газель вряд ли поняла, что ее подоили. Она решила, что эта странная корова хотела просто выказать почтение и не знала, бедная, как начать. Теперь же, поняв, что от нее ничего не хотели, кроме молока, газель (в душе никто не тщеславен так, как газель) ударила передними копытцами в грудь Хатхор, а затем в страхе от своей дерзости умчалась прочь. Хатхор подошла к Хору и облизала Его лицо, омыв газельим молоком те изуродованные глазницы, где ранее пребывало Его зрение. Она осторожно раздвинула Его набедренную повязку, чтобы ветерок, веявший от ключа, принес покой Его членам, так же как молоко исцелило раны в Его пустых глазницах, и действительно эта нежная прохлада на Его чреслах умиротворила саднящие пустоты над Его носом, где запеклась кровь. Принимая эти ласки, Хор почувствовал, как на том месте, где когда-то были Его глаза, начали прорастать семена. Он подумал, не выросли ли из Его бровей цветы, и поднял руку, чтобы тронуть их лепестки, но вместо этого сквозь каскады крови, слез и жемчужного молока различил Свои собственные руки и громко закричал: «Моя Мать простила Меня!» В следующее мгновение Он увидел грустные, сияющие глаза Хатхор и почувствовал запах земли и травы от Ее удивительного языка, облизывающего Его брови. После этого Он мог лишь промолвить: «Как Мне простить Себя?»
Она положила Ему на бровь палец, чтобы этим передать ответ: то, что Он ценил более всего, следовало преподнести Его Отцу. И Хор задумался: что Он мог бы отдать?
Задавая Себе этот вопрос, Хор взглянул на пустыню, и она была необычайно прекрасна. Скалы были цвета роз, а песок — казался золотым порошком. Там, где свет сиял на камнях, Он видел самоцветы. Получив столь щедрый дар зрения, Хор больше не размышлял. «О, Отец Мой, — сказал Он, стараясь произносить каждое слово с достоинством, — Я — Хор, Твой Сын, получил обратно Свои глаза для того, чтобы Мне было позволено преподнести их Тебе».
Вновь обретенное Хором зрение погрузилось во тьму, и эта потеря отдалась грохотом, подобным водопаду тяжелых камней, сорвавшихся в ущелье. Когда Он вновь открыл Свои глаза, Его зрение восстановилось, но каким разным было то, что Он видел. В Его левом глазу краски переливались всеми цветами. Однако Его правый глаз видел серую глубину каждого камня. Когда оба глаза смотрели одновременно, мир не был ни прекрасным, ни отвратительным, но хорошо уравновешенным. Так Он мог видеть Исиду во всем очаровании Ее тела и с разительно не соответствующей ему широкой коровьей головой.
«Пойдем обратно», — грустно сказала Она, и Они вернулись, держась за руки.
— Могу сказать тебе, — заметил Мененхетет, неожиданно изменив голос, — что, как только Они оказались в стенах Мемфиса, глазам Хора было уготовано новое испытание, а Его простодушию — еще большее. Осирис решил, что Хор и Сет должны предстать перед Ним.
ШЕСТЬ
— Страсть Осириса, — заметил Мененхетет, — покорять хаос. Вот почему в Херет-Нечер Он быстро уничтожает посредственность. Важно, чтобы в Стране Мертвых выживали Ка лишь самых лучших. Иначе тот человеческий род, который Небеса вбирают в себя, будет недостаточно богат храбростью, удовольствиями, красотой и мудростью. Безжалостный отбор оборачивается таким образом услугой доброго хозяйствования. Соответственно, Осирис никогда не проявляет милосердия в отношении тех, кто может предложить слишком мало. Однако Он всегда терпим, когда речь идет о достижении согласия между Богами. Поскольку Они бессмертны, затянувшийся спор может вспыхнуть, превратившись в великий хаос. Оттого Осирис поддерживает мир между Ними. Вероятно, поэтому Он так много простил, когда Хор и Сет предстали перед Его судом. — Теперь Мененхетет наклонил голову, будто желал, чтобы я снова поверил, что могу слушать его рассказ, не слыша его голоса.
«Вы Оба, — сказал Осирис Своему брату и Своему Сыну, — мужественно сражались и немало пострадали. Хор потерял зрение, позволявшее Ему смотреть на Свою жизнь, а Сет — глаз Своих чре-сел. Милостью настоящего суда, стремящегося к согласию среди Богов, Сету возвращены Его чресла, а Хору — глаза. Идите теперь Оба и празднуйте вместе. Те, кто бился насмерть, должны узнать своего противника как друга. Разделите доблесть Вашей битвы. Откройте силу мира. Идите с миром».
Боги ликовали. Хор взглянул на Сета глазом, способным видеть все богатство красок, и увидел страсть, которую можно обнаружить в красном цвете лица. Он подумал, что Его дядя великолепен. Он мог бы воспользоваться и Своим вторым глазом, но из страха, что тот откроет Ему столь неприглядные стороны Его дяди, что Он пожелает воспротивиться приказу Своего Отца, Хор удовольствовался уравновешенным зрением обоих глаз, а они увидели много страдания. Тогда Своим самым мягким и учтивым голосом Он пригласил Сета в Свой лагерь.
«Нет, племянник, — сказал Сет, — там Мы будем окружены людьми и никак не сможем поговорить наедине. Пойдем в Мой лагерь, Меня все оставили, и Ты избавишь Меня от общества молчания».
Под впечатлением этих грустных слов Хор ушел вместе с Сетом, и всю дорогу в лагерь Его дяди Они шли бок о бок, и Сет заколол одного из пойманных Им кабанов, и Они зажарили его мясо и ели до вечера, запивая вином, изготовленным из винограда, выросшего на крови растерзанных львами грабителей. Сидя у костра, Они неустанно превозносили друг друга, говоря о великом боевом искусстве, проявленном другим в сражении. Наконец Сет произнес речь в честь духа вина. «Некоторые, — сказал Он, — выгоняют сок в специальных давильнях, однако по Моему желанию Мои рабы всегда давят ягоды своими босыми ногами. Ибо никто не мечтает путешествовать так страстно, как раб, и это желание придает виноградным ягодам дух полета. — Он поднял Свой кубок. — Мое вино подготовит Тебя к тому, чего Ты еще никогда не делал», — и Хор рукоплескал Ему, и в последний раз подняв Свои кубки, Они осушили их и заснули у костра.
От этого забытья Сет проснулся с воспоминанием о блеске Своей мужской силы в первый день сражения, и Он погладил мошонку племянника и пощекотал Его крестец, но затем поклялся, что не станет продолжать. Ложная клятва. На этом пути не останавливаются. Сет вспомнил, как Его член был готов проникнуть в недра племянника, и сладчайший букет вони накачал Его мехи, Он исполнился ненасытной страсти.
Хор старался не просыпаться. Капли молока газели, которые Он проглотил, привели Его в состояние счастливейшей кротости и просветленности — как раз то состояние, в котором можно разрешить немного приласкать Себя. Он, конечно, готовился узнать, насколько глубоко мог войти в Него другой. Как прекрасно это могло бы уравновесить огни Его победы.
Сет тем временем дрожал от такой близости к плоти Сына Осириса. Он пронзительно вопил, словно кабан. Он обезумел от запаха, исходившего от щек юноши; поток проклятий, которые Он призывал на молоко Исиды и промежность Осириса, рвался из Его рта такими кошачьими криками мертвых грабителей, что Хор увидел перед Собой грустные глаза Исиды в голове Хатхор, освободил Свою прямую кишку и поймал семя в ладонь, когда Сет, в ослеплении восторга, вскрикнув, рухнул в сон и глубочайший храп.
Хор, одурманенный вином грабителей, выпитым после молока газели, немедленно забыл о том, что произошло. Слишком щедро омыла Исида Его глаза. Это молоко придало Ему все черты покорного дурака. Он бесцельно побрел из лагеря Сета, вытянув перед собой влажную руку, будто там были собраны жемчужины, а на Его лице играл лунный свет. Он не прошел и ста шагов, как встретил Свою Мать.
Исида прождала всю ночь на окраине лагеря Сета. Она знала слабость Своего мужа, когда дело доходило до понимания Его брата. Погружая лунный свет в Свои безмолвные молитвы, Она посылала слова власти в топи, чтобы они, как туман, окутывали Сета.
— Однако как мало, — сказал Мененхетет, — может сделать магия, если сердце мага отягощает страх! Это первое поразительное свойство чар, и, что самое худшее, силы не хватает именно тогда, когда мы находимся в самом отчаянном положении. В эту ночь Исида действовала с коровьей головой, еще не вполне Ей знакомой. Как же могла Она измерить силу, заложенную в проклятье, если, вместо того чтобы расширить нежную ноздрю, Ей приходилось теперь раздувать нос, огромный, как сама коровья морда? С такими незнакомыми орудиями вопрос был в том, смогла ли Она хоть на что-нибудь повлиять в ту ночь, по крайней мере до того момента, как Ей кое-что удалось. Однако в целом Она добилась успеха. Иначе как объяснить такую глупость, как извержение Сета. — Хрю-хрю — передразнил Мененхетет. — И то, что Он провалился в сон, не заметив, что Его семя осталось в руке врага. Можно ли в это поверить? Он грезил о том, как Его извержения обретут, капля за каплей, знание всех тайных поворотов в недрах Хора. Уверяю тебя, что в сумятице звуков Своего храпа Сет предвкушал оргии обладания в грядущие годы. Теперь Он был уверен, что Хор не сможет скрыть от Него никаких тайн, доверенных Ему Осирисом. Сладкие сны! — сказал Мененхетет. — Лишь взглянув на руку Хора, Исида воскликнула: «Семя Сета густое, как серебряное молоко», — ибо все то, что находилось на ладони Хора, теперь стало тяжелым и блестящим, как луна. Это жидкое серебро, не более (но и не менее!) чем сущность семени Сета, стало нашим первым шариком ртути. Исида, теперь уже полностью восстановившая Свою мудрость, подсказала Хору бросить этот сгусток ртути в болото, несмотря на то что каждая тростинка в нем окажется ядовитой. В результате жители нашего Египта, поедая мясо животных, которые пасутся в этих тростниках, стали столь же бесхребетными, как ртуть, и мы из великого народа превратились в людей, лишенных воли. Да, каждое извержение чресел наших Богов, которое не остается в теле другого Бога, порождает новую болезнь. Многое из того, что связано с Маат, покоится на этом непреложном правиле. Иначе бы Бога сеяли Свое семя повсюду.
Он перевел дыхание и улыбнулся: — Будь уверен, когда Хор бросил серебряное молоко в болото, оно унесло с собой кожу с Его ладони. Однако Исида дала Ему новую ладонь, втирая в саднящую плоть Его пальцев соки Своих бедер, и они оказались столь же целительными, как и молоко газели — хотя мы не будем останавливаться на подобных ласках. Собственно, я упомянул об этом только для того, чтобы сказать, что Хора так возбудил шелк Его новой кожи, что Он немедленно извергся в него, а такое извержение, как Ему тут же заметила Его Мать, вскоре окажется драгоценным.