Лицо Хора было похоже на месиво из плоти, которое можно видеть на поле сражения. И все же Он наступал, чтобы схватиться с Сетом врукопашную. Но Его более опытный противник отступил назад и снял свой панцирь, чтобы было удобнее бороться. Хор сделал то же. В следующее мгновение оба остались обнаженными. Поскольку у каждого были свои причины желать биться в болоте, вскоре Они перешли с поля в топь. Однако как только Они вступили в грязь, Сет обернулся к присутствующим и выставил на всеобщее обозрение мощь Своего члена. Он выдавался вперед, подобно толстой ветви, на которую мог бы взобраться человек. Даже сторонники Хора приветствовали Его криками одобрения, ибо подобный подъем в ходе сражения считался знаком высокого боевого духа. То было свидетельство истинной храбрости, так как Он, очевидно, желал этого боя.
В подтверждение своего согласия, Мененхетет раздвинул одежды и показал мне свой собственный член. Я словно получил удар щитом Сета. Ибо Мененхетет открыл моим глазам гордый набалдашник, венчавший древко. Я прикинулся, что ничего не замечаю, однако почувствовал такую усталость, будто сам участвовал в бою, мои легкие и печень содрогнулись — странное замечание, поскольку мой Ка (как и любой другой) не имел ничего похожего на печень или легкие, однако я тут же понял, что это у моих ног сотрясались мои канопы.
— Ты приблизился к пониманию Херет-Нечер, — пробормотал мой прадед и прикрыл свои бедра.
— Вообрази позор Хора, — сказал он. — Сначала Он предстал перед Богами с разбитым лицом, теперь же Его унизили во второй раз. Ибо Его нижние возможности были жалкими. «Взгляните на будущего Бога всех Живущих», — вскричал Сет и бросил в лицо Хору ком грязи. Ослепленный, чувствуя головокружение и дрожь в локтях и коленях, Хор запнулся о кочку и упал в болотную воду. В то же мгновение Сет погрузил Его голову и плечи в грязь. Теперь руки парня были заняты тем, чтобы удерживать нос над водой. Его слабые ноги были сзади, на кочке. Между Его ягодицами тараном прошел твердый член Сета, и — о-о-о-о, — сказал Мененхетет, — каков вход! Лава готова была вскипеть. Нил должен был вот-вот вспениться. Исида сделалась бледнее, чем Ее папирусная лодка, а Осирис вновь стал прозрачным. Хор взвыл, как смертный, а Сет гордо повторял Свои движения. Держа каждую из щек Его ягодиц в одной из Своих рук, Он обдал плечи юноши огнем Своего дыхания и приготовился овладеть входом. Никто из Богов не осмелился спросить — должен ли Хор быть расчленен! Ибо то были не просто мужеложеские забавы детства, когда один трус медленно влезает в другого по мере того, как сопротивление последнего слабеет. Здесь один из Великих Богов собирался войти в мужское чрево, где сокрыто время.
— Чрево?! — запнулся я.
— В Херет-Нечер, — сказал Мененхетет, — есть река испражнений, глубокая, как бездонная яма. Мертвые должны переплыть ее. Все Ка, кроме самых мудрых, самых подготовленных или самых храбрых, испустят дух в этой реке, жалобно призывая свою мать. Они забыли, как появились из нее. Мы рождаемся между источниками мочи и дерьма, и в воде мы умираем впервые, соскальзывая в смерть с отходом наших вод. Однако вторая смерть — в полных ямах Дуата. Ведь я сижу перед тобой и выпускаю ветры! Чувствуешь ли ты все запахи запора желудка, обжорства, серы, всего, что разъедает, вызывает брожение, всяческой заразы, гнили, разложения, тлена? Это потому, что мне пришлось плыть в реке испражнений и удалось выбраться из нее лишь большой ценой. Теперь дух человеческих испражнений — в дыхании моего Ка, иными словами, в моих чувствах и в непостоянстве моей учтивости. Нечего удивляться, что и в моем поведении можно заметить всяческие проявления неуравновешенности, да; все разнообразие прерванного счастья, любую несправедливость, причиненную достойному усилию, так же как и безрассудно растраченное семя нежной любви, не пустившее корней, что и говорить о сильнейшей похоти, которой некуда деваться, кроме как в витки кишок (многое из такой похоти обращается также в мочу) — хватит! У тебя нет дара для твоего путешествия в Херет-Нечер, если ты не понимаешь, что стыд и отбросы могут быть погребены в дерьме, но то же самое относится и ко многим глубоким и нежным чувствам. Как же после этого этот котел чувств может быть всего лишь погребальным покоем? Не есть ли это отчасти также и чрево всего, чему еще суждено явиться? Не часть ли это времени, по необходимости вновь рожденного в форме дерьма? Где еще можно найти такие неутоленные страсти, которые — истощенные, непроявленные или, судя по их вони, навязчивые — должны теперь трудиться вдвое больше, чтобы вызвать к жизни будущее?
Никогда еще он не был столь красноречив и не выглядел так изысканно. В сиянии, которое эти слова придали его коже, я больше не мог разглядеть никакой пыли в его порах. Свет играл в линиях его морщин. И все же чем прекраснее он выглядел, тем большее недоверие к нему я испытывал. Его слова произвели на меня слишком сильное впечатление. Теперь он разбудил во мне любовное томление какого-то нежнейшего свойства. Мой живот стал столь же чувствительным, как цветок, мои ягодицы, казалось, купались в меду — никогда ранее не был я столь податлив. Не в этом ли сила и удовольствие женщины? Что же осталось от моей гордости моим членом — столь же надежным, как и моя рука? Размякнуть от этих гимнов прихотливым путям дерьма! Допускалось, хоть и считалось грязной привычкой, засунуть свой ощутивший силу конец в задницу любого приятеля (или врага), достаточно слабого, чтобы принять его — своеобразный способ испытать себя, — но все-таки! непременным признаком благородного египтянина служило его отвращение к подобной мерзости. Запах грязи был слишком близок нашей жизни — наше белое полотно говорило о расстоянии, на котором мы держались от подобных предметов, чем белее, тем лучше. Поэтому и стены наших домов были белыми, и лица наших Богов, когда мы рисовали Их. Так и наши носы считались наиболее достойными, если их задирали должным образом. И вот является Мененхетет и стремится соблазнить мое внимание славными достоинствами столь отталкивающего предмета.
— Ты мертв, — сказал он, — и первым потрясением для тебя явится стремление с удовольствием воспринимать то, что раньше вызывало твое презрение. Я выжил лишь потому, что, переплывая Дуат, полностью превозмог чувство омерзения. — Теперь он выглядел таким кротким, что сквозь мое сладкое возбуждение проникла неожиданная нежность к Мененхетету — первая, которую я ощутил за все это время. Она принесла отдохновение. Мне нужен был кто-то, кто нравился бы мне, кроме меня самого! Но, словно моему прадеду не было нужды в моих добрых чувствах, он без предупреждения вернулся к описанию попытки Сета мужеложествовать с Хором.
— Удалось ли Ему это? — спросил Мененхетет. И ответил: — Не в тот раз и не там. Надо помнить, что у Хора еще был засохший большой палец Сета, который Исида привязала в жестких волосах на Его голове. Теперь, когда Его голова была внизу, а шишка Сета ерзала у Его заднего входа, Он знал, что если Ему не удастся вырваться, то Страну Мертвых просто вырежут из Его внутренностей. Поэтому Он протянул руку, вырвал клок волос, чтобы высвободить палец Сета, и взмахнул им в воздухе. У Сета пропал запал. Внезапно Его член стал таким же маленьким, как и Его отрубленный палец, и Хор в приступе (наконец-то!) божественной ярости оттого, что чуть было с Ним не произошло, схватил мошонку Сета с такой силой, что покой небес был нарушен навеки. Внезапный шум налетевшего ветра был так же силен, как и ярость, с которой Сет нанес ответный удар по бровям Хора, и лицо юноши тут же оказалось изуродовано, а Его глаза почти полностью вылезли наружу. Он стал похож на бегемота.
С этого момента Они вступили в сражение нового вида. Хотя превращения — обычное дело в Божественных битвах и все Боги стремятся быть искусными в Своем выборе, Они также должны быть готовы принять форму любого животного, которое Они, по своей воле или в силу обстоятельств, стали напоминать. Итак, когда Сет наполовину вырвал глаза Хора из Его глазниц и сделал Его похожим на бегемота, Хор был вынужден обернуться этой малознакомой Ему тварью.
Теперь Они стали биться в трясине — бегемот с бегемотом, с хрюканьем, пусканием слюней и отвратительным рычанием. Их конечности были столь короткими, что, когда кто-либо из Них захватывал в пасть ногу другого, зрелище становилось столь же неприглядным, как вид свиней, кормящих поросят в корыте.
И все же судьи не испытывали отвращения. Так и предполагалось — эта часть сражения должна была состоять из возни на болотах, ее цель была разрядить напряженность, скопившуюся в воздухе, осушить топи и промыть нильскую грязь. Если бы Они продолжали, это стало бы великим очищением, но Сет остановился. Слизь, покрывавшая Их тела, стала возбуждать Его. Его злоба гасла слишком быстро. Сет полагал, что Хор, будучи моложе, начнет терять терпение из-за того, что слизь мешает Ему при непосредственном соприкосновении, однако среди болотных испарений Хор лишь мрачнел от этой близости. Он хотел вонзить в Сета Свои зубы — без этого скольжения торсов, — Он упорно стремился к тому сияющему моменту, когда ярость усилий позволит отведать крови противника. Его нижние зубы вытянулись. Его ноздри сошлись вместе. Его шкура ощетинилась, противясь такому скользкому единоборству. Его нижние зубы уподобились бивням. Он превратился в дикого кабана.
Боги, наблюдавшие за битвой, наградили Его криками одобрения. Он осмелился избрать облик животного, больше всех похожего на Сета, выбор превращения был сделан блестяще, до того как к нему решил прибегнуть наконец сам Сет. Едва ли Хор мог бы поступить лучше. Был ли в Его жизни другой такой час, когда бы Он так походил на дикого кабана? Преследуя друг друга, Они с Сетом выскочили из болота и забегали по полю взад и вперед, врезаясь один другому в бока, яростно кусаясь, хрюкая и визжа, нанося друг другу раны, покуда всякий раз при грохоте Их столкновения кровь не стала бить ключом.
К удивлению большинства присутствующих, преимущество стало переходить к Хору. Бог, как и человек, никогда так не силен, как в час, когда Он сознает Свою храбрость. С Хора был снят гнет — Он больше не боялся сражения. Какое воодушевление охватило Его! Боль даже усиливала это пьянящее ощущение. Каждый раз, когда зубы Сета рвали Его шкуру, Он рычал в новом приливе ярости. Его разодранные глаза втянулись обратно в маленькие глазницы кабана и горели оттуда, как два драгоценных камня. Его разбитый нос походил на красный кровоточащий рот, а зубы, прорвавшие десны, блестели полукружьем шипов. Сет побежал. Под улюлюканье зрителей Он отступил на достаточное расстояние, чтобы выиграть время для последнего превращения. На поле Он вернулся уже в облике черного медведя. Такой выбор было трудно понять, поскольку Хор был наделен большим сходством с этим животным, однако раны Сета причиняли Ему такую боль, что Ему пришлось искать более надежное укрытие, и Он укутал Себя в мясо, складки шкуры и почти непроницаемую тушу медведя. В таком обличье Он стал обороняться.
Поединок медведей [21] продолжался день, а затем ночь, и пока Они закончили, прошло три дня и три ночи. Хор поймал Сета в мертвый захват и заставил Его пережить долгую и упорную пытку выпускания всей медвежьей силы. Чтобы вынести эту боль, Ему не оставалось ничего другого, как призывать на помощь воспоминания о бесконечной горечи всей Своей жизни, и это помогало Ему держаться. Это даже позволило Ему вынести воодушевление Хора, который прошел все стадии опьянения победой, не испытав только самой победы, и наконец настолько лишился всякой радости, что просто навалился всей Своей медвежьей тушей на медвежью тушу Сета, сомкнув Свои зубы на Его шее, и не разжал их, пока все острое наслаждение, которое Он испытал, отведав крови Своего врага, не угасло, и Хор наконец лег, уткнувшись Своей покрытой запекшейся кровью мордой во всклокоченную шерсть противника.
Наутро четвертого дня, когда судьи объявили Его победителем, Ему принесли веревки, и Он срывающимся голосом приказал Своим помощникам крепко привязать конечности Сета к столбам, и, когда они закончили, туго связанный Сет лежал на спине, глядя в небо. Медленно, подобно тому как меняется свет с течением дневных часов, Сет стал принимать облик лежащего на поле брани раненого человека, смерть которого близка, а Хора Его друзья подняли на плечи и отнесли к реке, где Они омыли Его раны и очистили Его разбитое лицо. Медленно, и Он тоже стал терять облик медведя. Затем Хор спал день и ночь, с радостью сознавая, что Сет не убежит, поскольку Его стерегут охранники, которым доверяла Исида.
— И, словно его слова могли быть моими словами, теперь мой прадед умолк. История его, однако, этим не окончилась. Хотя я не думаю, чтобы в ней была упущена хоть одна мысль.
ПЯТЬ
Хор крепко спал. То была ночь празднества, и Боги встречали каждое появление Исиды и Осириса приветственными возгласами. Впервые за много лет Бог Мертвых прикоснулся двумя пальцами к локтю Своей жены (давний жест, говорящий о чувственном желании посреди торжественной церемонии), однако у Исиды возникло предчувствие, имевшее мало общего с наслаждением. «Знаешь, — сказал Осирис, — а мальчик выглядел лучше, чем Я ожидал», а про Себя решил, что одним из достоинств этой победы стало то, что Он смог почувствовать любовь к Своему Сыну.
«Я опасаюсь, что Сет может убежать», — ответила Исида, и позже, когда Они пытались заснуть, Она все никак не могла успокоиться и вышла в ночь пройтись, пока Осирис пытался сосредоточиться на источнике Ее беспокойства. Он увидел лицо Своего первого сына, Анубиса, и вздохнул легко, как шевелится листок, слыша приближение легкого ветерка. Этим вздохом Осирис признавал, что Его сознание могло быть чистым, как серебро, и сияющим, как луна, однако Его Божественные способности никогда не смогут быть применены ни к чему, что имеет отношение к Сету. Он потерял эти силы в ночь, которую провел с Нефтидой. Невозможно причинить душевные страдания брату без того, чтобы не лишить спокойствия сокрытое.
И вот, когда Исида пришла на поле, где был привязан к столбам Сет, Она отослала охрану и в лунном свете присела около Него. Сет ничем не дал знать, что заметил Ее появление. Изнеможение, подобно свисающим лохмотьям, окутало Его существо. Поэтому нелегко было говорить Ему о Его преступлениях или омраченных ими годах жизни. Вместо этого Исида внезапно представила Себе молодое обнаженное тело Своей сестры Нефтиды рядом с телом Осириса и с удивлением ощутила прилив ярости. «Я страдаю, — сказала Себе Исида, — за всех тех, чья жизнь гибнет из-за неправедных совокуплений», — и Она не смогла ощутить никакой злобы против Своего брата, но лишь силу молчания, стоявшего между Ними. Затем Она услышала, как Сет сказал: «Сестра, разрежь Мои путы».
Она кивнула. На Нее снизошла кротость. В свете луны Исида разрезала веревки, связывавшие Сета, и Он медленно поднялся с земли и, глядя на Нее, сделал странный детский жест, как будто хотел засунуть Себе в рот большой палец. От Его пальцев полетели искры, и Она увидела, как возвращается Его сила. Затем Сет помахал Ей рукой и пошел прочь.
Так вот, Исида плохо представляла Себе, что Она сделала. Этим непредвиденным великодушием к Сету Она начала расплачиваться за то, что не принесла жертву, которую предложила Ей Маат. Итак, Она не могла вернуться к Осирису, но бродила в ночи, не заботясь о том, что с Ней может случиться. А наутро, разбуженный нехорошими мыслями о Своей Матери, Хор пересек поле и узнал, что Его дядя сбежал.
Бедный Хор. До этого сражения Его чувства по вкусу ничем не отличались от пищи крестьян, которые трудятся в пещерах: корни, гусеницы и копченые жуки питали Его сердце. Теперь же Он побывал на празднестве Своей победы. Его дух впервые зажегся праведным гневом. «Где Моя Мать?» — проревел Он голосом, напоминавшим худший из голосов Сета, и кто бы смог Его не услышать? Он безо всякого труда отыскал Ее. Те, кто видел, как Она проходила, отводили глаза. Он мог определить направление, в котором Она пошла, по любому затылку, и вскоре Он обнаружил Ее в лесу.
«Кто отпустил Моего врага?» — спросил Он.
Тогда Исида испугалась, но все же ответила: «Не говори таким тоном со Своей Матерью».
В Ее голосе Он услышал страх, который Она пыталась скрыть, и в тот же миг поднял Свой меч и отсек Ей голову. «Теперь, когда Я одержал победу, Я уже никогда не буду колебаться», — начал Он, но вдруг разразился слезами и зарыдал от горя, какого не ощущал ни разу в Своей жизни. Схватив голову матери, Хор побежал в пустыню.
В мгновение то, что осталось от Исиды, превратилось в статую из кремня. В таком виде, без головы, Ей предстояло оставаться.
Возможно, способность Осириса проявлять понимание никогда еще не подвергалась такому испытанию. В то время как Он был готов увидеть в поступке Своей жены некий благочестивый ответ на какое-то нарушение порядка вещей, нельзя сказать, чтобы Он мог простить Хора. Я не ошибался, думал Осирис, не доверяя Своему Сыну. Какой дикий нрав! Зачатый от озноба Моего тела, Он дик, как сорная трава. «Будущий Бог всех Живущих дик, как сорная трава», — повторил Осирис, а Он не был склонен к повторениям. Но Он не знал, что предпринять. Ужасным представлялся Ему вечный брак с безголовой статуей. Однако как отомстить за такую жену? И все же Он не мог оставить Хора безнаказанным. Это вызвало бы хаос. Поэтому Осирис распорядился догнать Хора.
Первым в погоню пустился Сет. Он отправился в дорогу как воин средних лет, едва оправившийся от Своих ран. Тем не менее к Нему вернулась уверенность. Ибо, когда Исида разрезала Его путы, у Него возникло такое чувство, что великая сила освободилась из Нее и была дана Ему, и Он молился о даровании возвышенной и благородной мощи. Сокрытому Он сказал: «Повелитель Невидимого, позволь Мне преумножить ту великую силу, что испустила из Себя Исида (предав Своего Сына). Пусть на том месте, где раньше было пять пальцев, точно пять рук, станет пять молний». Небеса ответили тихим голосом: «Положи оставшийся у Тебя большой палец Себе в рот», и Сет сделал так, как было Ему сказано, и бальзам пролился на Его раны, и из Его восьми свободных пальцев вылетели искры. Поэтому, отправляясь на поиски Хора, он был уверен в Себе.
[21] поединок медведей в конце романа. Мененхетет говорит правнуку, что рассказал ему историю египетских богов так, как излагают ее римляне.