Риск.Молодинская битва.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда они остались вчетвером, Иван Вельский сразу же заговорил о том, ради чего приехал. Не стал ходить вокруг да около.

— Известно ли тебе, князь, что князь Юрий Иванович Дмитровский, дядя государев, оклеветан Андреем Шуй­ским и, хотя клевета сия доказана, все же заточен Еле­ною?

— Ведомо. Я тогда в Москве жил.

— Известно ли тебе, князь, о беззаконной связи Еле­ны с Овчиной?

— Слух доходил. Только с трудом верится в это. Она же — царица, а не шлюха.

— Шлюха! К тому же — жестокосердная. Князя Анд­рея Ивановича Старицкого, младшего дядю царя, тоже намерена оковать.

— Не сокрушусь. По его милости я сколько лет в тем­нице цепями звякал!

— Князя Михаила Глинского, кто восстает против Елениной связи с Овчиной, тоже грозится оковать!

— Предателю туда и дорога. Всех, у кого служил, пре­давал, а теперь в добродетель играет. К тому же, не верю я, что он искренне сменил папство на православие. Не верю!

— Ну, а то, что в опале князья Оболенские, Пронский, Хованский, Полецкий, боярин Михаил Воронцов, разве не выказывает жестокого нрава Елены. Да и она тоже —

иноверка.

— И правда, не русских она кровей141 . И папистка142 в душе.

— А царь Иван Васильевич, сын ее, чьих он кровей? Глинских? Вот и прикинь, сподручно ли нам, князьям ро­довитым, шапки ломать перед бабой-иноверкой, перед

сыном ее малолетним, тоже неведомо каких кровей? Бу­дет ли он радетелем Земли Русской или своей гордыни ра­ди самодержествовать, думать да гадать только остается.

— Что советуешь?

— Податься к Сигизмунду. Я к тебе с дружиной своей прибуду и — пошлем Елене письмо, что больше ей не присяжники.

Тихо стало в княжеских покоях. Владимир и Михаил, молчавшие до этого, от удивления от столь смелых ре­чей, после такого откровенного предложения даже ды­шать перестали. Долго не отвечал Ивану Вельскому князь Воротынский. Думал. Наконец вымолвил всего од­но слово. Твердо:

— Нет!

— Ты, князь, сыновей спроси, прежде чем некать. Са­молично их будущее решаешь, не спросивши, мило ли им прозябать здесь, на порубежье, забытыми Еленой и боярами думными?

— Временщики Телепневы не вечны! — упрямо отве­тил князь Воротынский. — Россия — вечна.

— Думаешь, Шуйские или Глинские о тебе и князьях юных вспомнят? — продолжал Иван Вельский, Словно не слышал последних слов князя. — Не надейся. Шуйские себя государями видят по роду своему143 , а Глинские — прощелыги. Тоже своего не желают упустить или хоть чуток потесниться. Нас, Вельских, и то ни в грош не ставят, а Воротынские для них — пустое место. Им напле­вать, что род ваш более знаменит, чем самих Глинских. Не упрямься, князь, а спроси сыновей, здесь ли им по ду­ше, либо в Вильне блистать, иль в самом Кракове?

— Воля гостя, — без охоты, подчеркивая вынужден­ность совета с сыновьями, обратился к ним князь. — Вы все слышали, наследники мои, князья юные. Что скажете?

— Что ты, батюшка, сказал, то и мы повторим, — склонил русую свою голову княжич Владимир. — Мы — единое целое.

— Спасибо, сын! А ты что скажешь, Михаил?

— Повторю сказанное братом.

Князь Воротынский, довольный, развел руками.

— Не обессудь, князь Иван, за попусту потраченное тобой время, но слово наше твердо: под Сигизмунда не пойдем. У него тоже не мед, если в паписты не перекрес­тишься, а мы — православные, слава Богу, и честь дер­жавы нашей православной станем блюсти усердно. Здесь

ли, на засечной черте, либо где в другом месте, куда госу­дарь пошлет. Доля княжеская — воеводить честно.

Явно расстроенным уезжал князь Иван Вельский, за­был даже, что собирался для отвода глаз побывать хотя бы на одной стороже. Сразу направил коня в Серпухов. Угнетало его и сомнение, верно ли поступил, открыв­шись Воротынскому, особенно при детях его, и призвав его в сообщники. За отказ Бог ему судья, а вот чего доб­рого в Верховную думу и правительнице гонца с навет-ным письмом пошлет, тогда уж несдобровать.

Князю Воротынскому так бы и следовало поступить, коль скоро он искренне не желал ослабления России ни своей изменой, ни изменой других князей, считая пере-метников не достойными уважения людьми, но обида на Верховную думу, на самою Елену, вовсе его забывших, все еще не проходила, к тому же он считал последним де­лом нарушать закон гостеприимства: не осуждать гостя, как бы он себя ни вел, не выносить на всеобщую молву то, о чем велась с гостем беседа. Это князь Воротынский считал для себя святым.