Он критически осматривает мольберты, избегая смотреть нам в глаза. И хотя моя голова буквально раскалывается от вопросов, на меня вдруг накатывает злость — с какой это стати он обратился к Луизе просто по имени, а более почтительное «мисс» приберег для меня.
— Никаких сложностей, мистер Белл. Просто я сегодня какая-то совсем уж неловкая, вот и все. Я уронила кисть, но уже нашла ее.
Луиза машет кистью у него перед носом точно в доказательство того, что та и в самом деле у нее в руках.
— Да, мистер Белл, все в полном порядке. Мы с мисс Торелли очень-очень стараемся и работаем очень прилежно.
— Вижу-вижу. — Он покачивается на пятках, судя по всему, обдумывая, что делать с моей жалкой попыткой бунта — учитывая, что наш отец был одним из наиболее известных благотворителей школы. — Тогда продолжайте.
Когда он удаляется за пределы слышимости, мы с Луизой дружно выдыхаем.
Я хватаюсь за кисть и, нанося беспорядочные мазки по холсту, наклоняюсь к Луизе.
— Луиза, откуда у тебя это? Скажи мне!
Она вся зажимается, напрягается всем телом, снова макая кисть в зеленую краску.
— Не понимаю, тебе-то какой интерес. Ровным счетом ничего особенного. Правда.
Я вздыхаю, и если и задумываюсь, то лишь на секунду. Времени у нас нет. Мистер Белл склоняется к девочкам на противоположном конце ряда, весь поглощенный работой одной из наиболее одаренных художниц класса. Вставив кисть в прорезь на мольберте, я прячу руку в складки платья и начинаю закатывать рукав, а сама тем временем говорю, точнее — почти шепчу:
— Луиза, у меня есть причина интересоваться этим, и довольно-таки веская. — Обнажив руку ровно настолько, чтобы был виден медальон, я протягиваю ее к Луизе, повернув ладонью вверх, чтобы отметина оказалась на виду. — Понимаешь ли, у меня тоже есть отметина. И почти совсем такая же, как у тебя.
Луиза долго смотрит на мое запястье, все еще сжимая в руках кисточку. Благодаря ли сдавленной тишине, что окружила нас обеих, — или же из-за обычного хода времени, но урок живописи очень быстро подходит к концу. Мы откладываем краски и вместе с толпой щебечущих учениц несем наши работы в студию. Возможности поговорить наедине у нас больше нет. Пока я убираю рисовальные принадлежности, Луиза неотрывно смотрит на меня, но мне требуется время подумать, понять, что все это значит, и потому я даже рада вынужденному молчанию.
Когда мы моем кисти в миске с водой, Луиза наконец обращается ко мне.
— Лия, я просто не понимаю. Как это возможно?
Я гляжу на воду, бурую от смешанных красок.
— Сама толком не знаю. Происходит что-то странное, но я понимаю в этом не больше тебя. Во всяком случае, пока.
Луиза встряхивает головой, выбившиеся из прически завитки темных волос качаются вокруг ее шеи.
— Откуда у нас у обеих эти знаки? — шепчет она. — Мы ведь до этой недели почти что и не разговаривали, а пятно у меня всю жизнь.
Я встречаюсь с ней глазами над водой, пахнущей красками и скипидаром.
— Луиза, я сама не знаю, понимаешь? Просто… Пожалуйста. Дай мне время разобраться со всем, понять, что мне известно.
— Ох, ну до чего же жаль, что сегодня четверг! Теперь придется томиться все выходные, выжидая и строя догадки!
Она только что из кожи не выпрыгивает от беспокойства. Я вижу, как напрягаются, просвечивают сухожилия под бледной кожей — совсем как у скелетов на рисунках в папиных медицинских книгах.
Я встряхиваю кисти и кладу их сушиться в оловянную миску возле раковины, а лишь потом снова поворачиваюсь к Луизе.
— Жди весточки от меня. Я уж как-нибудь с тобой свяжусь.
Элис сохраняет королевское величие до того самого мига, как Эдмунд закрывает за нами дверцы экипажа. Но когда мы оказываемся одни в полумраке сгущающихся зимних сумерек, Элис вся обмякает. Плечи у нее обвисают, на лице застыла обреченная покорность.
Я накрываю ладонью ее руку.
— Ты как? Ничего?
Она кивает и быстрым движением выдергивает руку, стараясь не встречаться со мной глазами. В краткий миг, пока она не спрятала руку в складки платья на коленях, взгляд мой падает на ровную кожу на запястье моей сестры. Все, как я и думала. Кожа там гладкая и незапятнанная, как и кожа ее щек. Из двух сестер только одна меченая, и это я.
Элис отворачивается и угрюмо смотрит в окно. Я благодарна ей за молчание. У меня сейчас нет ни сил, ни желания ее утешать.