— Значит, ты не пересмотришь свою позицию? Даже теперь?
Она качает головой.
— Особенно теперь. Оставить нашу сторону ради стороны, обреченной на поражение, было бы совсем глупо. — Взгляд ее становится застывшим, твердым, ледяным и пустым, точно озеро зимой. — А я кто угодно, только не дура, Лия.
Мне остается только кивнуть. Ее последние слова еще четче прочертили границу. Встретившись в следующий раз, мы уже не посмотрим друг на друга с такой добротой.
Говорить больше не о чем. Я быстро отворачиваюсь, переполненная сожалением, печалью и, наконец, гневом, и, не бросив ни взгляда назад, выхожу и закрываю за собой дверь. Закрываю дверь за сестрой, которую я когда-то знала.
Возвратившись к себе, я вижу, что дверь распахнута настежь. Но не одно это заставляет меня остановиться. Та самая характерная атмосфера опустевшего помещения, что так трудно определить словами, но которая так часто остается, когда кто-то только что вышел из комнаты.
Я оглядываюсь, пытаясь понять, ничего ли не пропало. Но окна закрыты и все вокруг в таком же состоянии, как я оставила, уходя.
Вот только на письменном столе лежит листок бумаги.
Я настороженно пересекаю комнату. Хотя я совершенно уверена, что сейчас тут никого нет, но как-то неуютно сознавать, что среди моих личных вещей кто-то ходил. Дойдя до стола, я беру с гладкой поверхности листок. Комнату освещает лишь тусклое мерцание огня в камине, по углам полумрак. Чтобы разобрать слова, мне приходится поднести листок почти к самым глазам, да и тогда я лишь через некоторое время могу разобрать причудливо-округлый почерк — хотя сама надпись проста и коротка.
Я опускаюсь на стул, все еще сжимая листок в руке. Безнадежность, ставшая моим привычным спутником за дни, что миновали со смерти Генри, чуть-чуть рассеивается. Сменяется целеустремленностью.
Снова опускаю взгляд на листок. Подписи нет — но и неважно. Вот явственный признак того, как сильно изменилась моя жизнь: за таинственными строками я прекрасно прозреваю их значение, пусть и не личность того, кто принес их сюда.
Недостающих страниц книги тут нет.
Я должна отыскать их — и с их помощью избыть пророчество до конца.
А потом попытаться начать сначала.
Я некоторое время сижу, занеся перо над бумагой и пытаясь подыскать слова. Несмотря на наш разговор в лавке, нечестно было бы уехать, не открыв Джеймсу хотя бы частицы правды, — ибо разве не он, не Джеймс мой самый старый друг, милый мой союзник, мой возлюбленный?
И все же в пророчестве нет места любви. Во всяком случае, сейчас.
Втянуть его в эту историю было бы чистейшим эгоизмом — но я не хочу и обидеть его, уязвить его чувства. Надо попытаться все объяснить — но так, чтобы не сказать слишком много. Найти такие слова, чтобы Джеймс понял: мне нужно время. Время вдали от него, от Берчвуда, от Элис. От всего того, что мешает мне отыскать ответы, которые позволят покончить с пророчеством раз и навсегда.
Не знаю, будет ли этого достаточно — моих незначительных слов, мелких банальностей, пустых извинений. Но это все, что оставила мне моя мать, все, что я могу выжать из себя под тяжестью своего горя и сознания того, какой бой ждет меня впереди.
35
Мы несемся сквозь ночь. Грохочет поезд. В купе есть окна, но смотреть в них бесполезно. Я уже пробовала — темно, хоть глаз выколи.
Сперва я боюсь, что меня укачает — со мной такое часто бывает в экипаже, если я не могу выглядывать в окна, но на этот раз покачивание и тряска вагона как-то даже успокаивают. Кажется, если бы мы только могли вот так вот и оставаться в этом поезде, трястись и покачиваться, все было бы хорошо. Не так, как прежде, но все равно хорошо.
Теплая ладонь протягивается ко мне, накрывает мою руку. Подняв глаза, я встречаю Сонину улыбку, и восторженную, и заботливую сразу. Убедить Соню отправиться со мной было не так трудно, как я боялась.
Единственная сумка, что я взяла с собой, засунута под сиденье. В ней запасное платье, самые необходимые принадлежности и кинжал из комнаты Элис. Остальные мои вещи отосланы в Лондон вперед меня. Тетя Вирджиния обо всем позаботилась и написала тамошним слугам, что я еду. Милторп-Хаус, как и Берчвуд, принадлежит нашей семье уже много лет. Нам с Соней будет уютно там, пока она станет учить меня всему, что связано с нашим даром. Пока мы не свяжемся с Филиппом Рендаллом и не найдем остальные ключи. Пока я не наберу довольно сил — и в этом мире, и в том, другом, — чтобы сразиться в битве, в которой мне предстоит сыграть решающую роль.
Луиза присоединится к нам позже, когда придумает способ покинуть Вайклифф, возбудив как можно меньше подозрений и не разочаровывая своего отца в Италии. Прощание было тяжелым. Но в звездах начертано — и знаки на наших запястьях свидетельствуют, — что нам еще предстоит встретиться вновь.
Соня сжимает мою руку. Опустив взгляд, я вижу, что на запястье у нее поблескивает туго привязанный к нему медальон. Так мы договорились. Я не знаю, останется ли медальон у нее на руке или снова найдет дорогу ко мне, как уже не раз было. Надеюсь, там он будет в безопасности, надеюсь, сила души, которой он поручен, не даст ему вернуться ко мне. Соня не Врата. Сквозь нее Самуилу не пройти, хотя она предупреждала меня, что призрачное воинство будет пытаться всячески ее обмануть, запугать, сбить с толку — и так, покуда не сумеет добраться до меня. Но Соня сильнее меня во всем, что касается Иномирий. Если кто-то и может сдержать натиск врагов, дать мне время подготовиться к той битве, что ждет впереди, так это лишь Соня.
Сработает ли наш план? Или медальон, найдя путь ко мне в какую-нибудь тревожную ночь, унесет меня в Иномирья, и Зверь использует меня в качества Врат, проводника к той битве, что начнется с семи язв?
Ответов у меня нет. Пока еще нет.
Все, что я могу — это продолжать путь навстречу будущему, этой темной бесформенной тени, что притаилась в засаде и ждет. В будущем, куда не могла заглянуть моя мать. В будущем, где я надеюсь выполнить свою роль в пророчестве. Надеюсь отыскать недостающие страницы и оставшиеся ключи. Есть те, кто всегда будет рядом со мной — мои отец и мать, тетя Вирджиния, Джеймс, даже Элис.
И Генри. Генри — мой талисман, освещающий путь даже сквозь самую темную ночь.
Я вспоминаю его серьезные, задумчивые глаза во время того последнего, тайного разговора. Его глаза — и слова, слишком уж мудрые для десятилетнего мальчика: «Только время покажет, Лия».