Кризис социал-демократии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но еще острее, чем с Германией, русская политика на Балканах столкнулась с Австрией. Австрийский империализм является политическим дополнением немецкого, его сиамским близнецом и вместе с тем его фатумом.

Германия, изолированная со всех сторон в своей мировой политике, находит себе союзника лишь в Австрии. Союз с Австрией, уже довольно старый, заключенный Бисмарком в 1879 г., с тех пор совершенно изменил свой характер. Как антагонизм с Францией, так и союз с Австрией в течение последнего столетия наполнились новым содержанием. Бисмарк думал исключительно о сохранении границ, установленных войнами 1864-70 гг. Заключенный им тройственный союз имел исключительно консервативный характер, именно в том смысле, что он требовал окончательного отказа Австрии от вступления в союз немецких государств, примирения с положением, созданным Бисмарком, признания национального расщепления Германии и военной гегемонии великой Пруссии. Балканские тенденции Австрии были Бисмарку так же чужды, как и южно- африканские приобретения Германии. В своих "Мыслях и воспоминаниях" он говорит:

"Естественно, что население Дунайского бассейна имеет потребности и желания, которые выходят за границы настоящей монархии: и немецкая имперская конституция показывает дорогу, каким образом Австрия может примирить политические и материальные интересы, существующие между восточной границей румынского народа и бухтой Каттаро. Но в привычки германского государства не входит принуждение своих подданных теми или иными способами к осуществлению добрососедских пожеланий".

То же самое он однажды высказал своей получившей широкое распространение фразой, что Босния для него не стоит костей одного померанского гренадера. Что Бисмарк, действительно, не собирался предоставить тройственный союз к услугам австрийской жажды расширения, лучше всего показывает заключенное в 1884 г. с Россией "предохранительное соглашение", по которому Германская империя в случае войны России с Австрией, обязывалась не только не выступать на стороне последней, но, наоборот, сохранять "благожелательный нейтралитет".

С тех пор, как в немецкой политике произошел империалистический переворот, изменились также ее отношения к Австрии. Австро-Венгрия лежит между Германией и Балканами, т. е. по дороге к центру немецкой политики. Иметь Австрию своей противницей при всеобщей изоляции, в которую поставила себя Германия своей политикой, означало бы для Германии отказаться от всех своих планов мировой политики. С другой стороны, в случае ослабления или распадения Австро- Венгрии — что было бы равнозначаще немедленной ликвидации Турции и громадному усилению России, балканских государств и Англии — национальное единство и сила Германии были бы сохранены, но огонь империалистической политики Германской империи был бы окончательно затушен[5].

Спасение и сохранение Габсбургской монархии логически является второй задачей немецкого империализма, гак же, как сохранение Турции-является ее первой задачей.

Австрия же представляет собою постоянный очаг войны на Балканах. С того времени, как в непосредственной близости от Австрии начал происходить процесс распадения Турции и одновременно образование и укрепление Балканских государств, начался также антагонизм между Габсбургским государством и его молодыми соседями. Ясно, что развитие жизнедеятельных молодых самостоятельных государств в непосредственной близости от монархии, состоящей, главным образом, из осколков национальностей, входящих в эти государства, господствовать над которыми она могла только при строжайшей диктатуре — ясно, что все это могло только ускорить разложение и без того расшатанной монархии. Внутренняя нежизнеспособность Австрии проявилась как раз в ее Балканской политике и главным образом по отношению к Сербии. Австрия, несмотря на свои империалистические аппетиты, которые беспорядочно направлялись то на Солоники, то на Дураццо, не могла аннексировать Сербию даже и тогда, когда Сербия еще не приобрела того расширения сил и границ, которых она достигла после обеих балканских войн. Присоединением Сербии Австрия опаснейшим образом усилила бы одну из своих наиболее непокорных южно-славянских национальностей, которую она и так с трудом могла обуздывать, при своем грубом и бессмысленном реакционном режиме[6]. Австрия не могла допустить самостоятельного нормального развития Сербии, а также она не могла извлечь из нее выгоды путем нормальных торговых отношений, так как Габсбургская монархия представляла собой не политическую организацию буржуазного государства, но развратный синдикат кучки общественных паразитов, которые стремятся ко всевозможному использованию государственных средств, пока еще держится гнилая постройка монархии. В интересах венгерских аграриев и в целях искусственного повышения цен на сельскохозяйственные продукты, Австрия запретила Сербии ввоз в австрийские пределы скота и фруктов и, таким образом, отняла у земледельческой страны главную возможность вывоза ее продуктов; в интересах австрийской картельной индустрии она принудила Сербию добиться на востоке, посредством союза с Болгарией, выхода к Черному морю, — а на западе, путем завоевания гавани в Албании-выхода к Адриатическому морю. Балканская политика Австрии метила таким образом на удушение Сербии; одновременно она была направлена на то, чтобы устранить возможность сближения и внутреннего прогресса балканских государств, представляя для них постоянную опасность. Так, австрийский империализм непрерывно угрожал возможности развития балканских государств-то аннексией Боснии, то своими притязаниями на Новобазарский санджак и на Салоники, то своими притязаниями на албанские берега. В угоду этим австрийским тенденциям, а также вследствие конкуренции с Италией, было создано среди немецких княжеств чучело "независимой Албании", представлявшей с первого часа своего существования клубок интриг империалистических противников.

Таким образом, империалистическая политика Австрии за последние столетия превратилась в тиски для нормального прогрессивного развития на Балканах, и сама собой привела к неизбежной дилемме: или Габсбургская монархия или капиталистическое развитие балканских государств. Балканы, только что освободившиеся от турецкого господства, увидели перед собой новую задачу — устранить со своей дороги Австрию. Ликвидация Австро-Венгрии есть историческое продолжение распада Турции и вместе с тем является требованием исторического процесса развития.

Но эта проблема не имела другого разрешения, кроме войны, и именно войны мировой. За Сербией, конечно, стояла Россия, для которой отказ от ее влияния на Балканы и от роли защитницы, означал отказ от всей ее империалистической программы на Востоке. В полном противоречии с австрийской политикой, русская политика стремилась к объединению балканских государств и, конечно, под русским протекторатом. Балканский союз, победоносная война которого в 1912 году с Европейской Турцией, принесла колоссальные разрушения, был делом России и, главным образом, являлся орудием последней против Австрии. Хоть Балканский союз, несмотря на все старания России, распался вскоре после второй балканской войны, но развившаяся в этой войне победоносная Сербия была подготовлена к тому, чтобы стать союзником России и смертельным врагом Австрии. Германия, связанная судьбой Габсбургской монархии, была принуждена прикрывать каждый шаг ее, в высшей степени реакционной Балканской политики и, таким образом, вступать во все более острые противоречия с Россией.

Австрийская балканская политика в дальнейшем вела к противоречию и с Италией, которая живо заинтересована в ликвидации Австрии так же, как и Турции. Империализм Италии нашел себе в итальянских владениях Австрии самый удобный и популярный предлог для своих стремлений к расширению, которые, при новом положении вещей на Балканах, направлялись на противоположные албанские берега Адриатики. Тройственный союз, получивший сильный толчок в триполитанской войне, был окончательно выведен из равновесия кризисом, разыгравшимся со времени последних балканских войн, и еще более обострил отношения центральных держав со всем миром. Германский империализм, прикованный к двум разлагающимся трупам, бросился по прямой дороге к войне.

Все дальнейшее было уже предопределено: Австрия, как активная сила, стремилась уже много лет с фатальной быстротой к своему уничтожению. Ее господствующая клерикально-военная клика, с эрцгерцогом Францем-Фердинандом во главе и его помощником бароном Шлюмецким, явно искала предлога для разрыва. В 1909 году для того, чтобы вызвать необходимый военный подъем в немецких странах, был сфабрикован при помощи профессора Фридмана известный документ, который разоблачал грандиозный и ужасный заговор сербов против Габсбургской монархии и имел лишь тот маленький недостаток, что был выдуман от начала до конца. Несколько лет спустя старательно распространялось известие о зверском убийстве австрийского консула Прохаско в Ускюбе, явившееся искрой, брошенной в ящик с порохом, несмотря на то, что Прохаско, здоровый и веселый, разгуливал по улицам Ускюба. Наконец, произошло убийство в Сараеве, так долго ожидавшееся, так страстно желанное. "Никогда еще ни одна кровавая жертва не имела столь искупляющих и освобождающих последствий, как эта"-радовались лидеры немецких империалистов. Австрийские империалисты радовались еще больше и решили использовать эрцгерцогские трупы, пока они еще были свежи [7].

После поспешного обмена мнениями с Берлином была состряпана война, и посланный ультиматум должен был поджечь капиталистический мир со всех четырех концов. Причины и поводы к войне уже давно назрели. Положение, которое мы сейчас переживаем, было готово уже 10 лет тому назад. Каждый год и каждое политическом событие приближали его шаг за шагом; турецкая революция, аннексия Боснии, мароккский кризис, экспедиция в Триполи, обе балканские войны; все военные приготовления последнего времени производились прямо с расчетом на эту войну, как сознательные приготовления к неизбежному общему столкновению. В течение последних лет настоящая война пять раз висела на волоске: летом 1905, когда Германия в первый раз в решительной форме заявила притязания в мароккском вопросе. Летом 1908, когда Англия, Россия и Франция после встречи монархов в Ревеле хотели предъявить ультиматум Турции по поводу македонского вопроса, а Германия приготовилась, в целях защиты Турции, броситься в войну, которой однако на этот раз помешала неожиданно вспышка турецкой революции[8]. В начале 1909 года, когда Россия ответила мобилизацией на австрийскую аннексию Боснии; а Германия в ответ на это уведомила Петербург по всей форме, что она готова вступить в войну на стороне Австрии. Летом 1911 года, когда была послана «Пантера» в Агадир, что неизбежно вызвало бы объявление войны, если бы Германия не уступила в мароккском вопросе удовлетворившись Конго и, наконец, в начале 1913 г., когда Германия, в виду предполагаемого вступления России в Армению, вторично, с соблюдением всех формальностей, заявила в Петербурге о своей готовности начать войну.

Таким образом, война висела в воздухе в течение 8 лет. Если она все время отодвигалась, то исключительно потому, что каждый раз та или другая из заинтересованных сторон не была готова со своими военными приготовлениями. Теперешняя война собственно была готова еще при посылке «Пантеры» к мароккским берегам в 1911 г. — без убийства герцогской четы, без французских летчиков над Нюренбургом и без вступления русских в Австрию. Германия отложила тогда ее до более благоприятного для нее момента. Здесь также не мешает познакомиться с чистосердечным признанием немецких империалистов. "Делавшиеся со стороны так называемых старых немцев во время мароккского кризиса 1911 г. упреки в слабости немецкой политики можно опровергнуть простым указанием на то, что, когда мы посылали «Пантеру» в Агадир, постройка северо- восточного канала находилась в разгаре своих работ, что укрепление Гельголанда до размеров большой крепости требовало еще много времени для своего окончания, и что наш флот в отношении дредноутов и вооружения стоял в значительно менее благоприятном отношении к английской морской силе, чем это было три года спустя. Как канал, так и Гельголанд и боевые силы флота были по сравнению с теперешним 1914 годом или слишком отсталыми или, вообще, негодными к войне. В подобном положении было бы совершенным безумием вызывать решительную войну, зная заранее, что в дальнейшем будет для этого достаточно много благоприятных возможностей" [9].

Сначала нужно было привести в боевую готовность немецкий флот и провести через рейхстаг большое военное вооружение. Весной 14 года Германия почувствовала себя готовой к войне, в то время, как Франция в то время еще работала над своим трехлетним сроком службы, а у России не была закончена ни морская программа, ни сухопутное войско. Надо было энергично использовать положение. "Для нас, Германии и Австрии", пишет о положении 1914 г. тот же Рорбах, который не только является крупным защитником империализма в Германии, но стоя в тесном соприкосновении с руководящими политическими кругами, может считаться также их полуофициальным представителем — "для нас главная забота состояла на этот раз в том, чтобы не быть морально вынужденными, вследствие временной и притворной уступчивости России, ждать до тех пор, пока не окажутся готовыми Россия и Франция" (стр. 83). Другими словами, главная забота в июле 1914 г. заключалась в том, чтобы не увенчались успехом «миролюбивые» действия немецкого правительства, чтобы Россия и Сербия не пошли на уступки. Дело шло на этот раз о том, чтобы принудить к войне. И дело удалось. "С глубокой скорбью мы видим разбитыми наши неустанные стремления к сохранению всеобщего мира"… и т. д.

То, что немецкие батальоны вступили в Бельгию, что германский рейхстаг был поставлен перед совершившимся фактом войны и военного осадного положения, ни в коем случае не было неожиданностью, событием, которое в своей политической связи могло бы показаться неожиданным для социал-демократической фракции. Начавшаяся официально 4-го августа война была та самая война, которая в течение десятилетий подготовлялась непрерывно немецкой и международной империалистической политикой, приближение которой немецкая социал- демократия также неустанно предсказывала из года в год в течение десятилетия; та самая, которую социал-демократические парламентарии, газеты и брошюры многократно клеймили, как наглое политическое преступление, не имеющее ничего общего ни с культурой, ни с национальными интересами, являющееся скорее противоположностью того и другого.

И, на самом деле, в этой войне вопрос идет не о "существовании и свободном развитии" Германии, как говорит декларация социал-демократической фракции, ни о немецкой культуре, как пишет социал-демократическая пресса, но о теперешних прибылях немецкого банка в азиатской Турции и о будущих прибылях Маннесманов и Круппов в Марокко, о существовании австрийской реакции — этой "кучи организованного гниения", которая называется Габсбургской монархией, как писал «Форвертс» 25-го июля 1914 г., вопрос стоит о венгерских сливах и свиньях, о параграфе 14-ом, о культуре Фридмана Прохаско, о господстве турецких башибузуков в Малой Азии, о контрреволюции на Балканах.

Большая часть нашей партийной прессы была нравственно возмущена, что противники Германии пользуются в войне "цветными и дикими" — неграми, сиксами, маори. Но эти народы играют в настоящей войне почти ту же самую роль, что и социал-демократические пролетарии европейских стран; и если маори горят желанием, по сообщению Рейтера, разбивать черепа во славу английского короля, то они проявляют такое же сознание своих собственных интересов, как немецкая социал-демократическая фракция, которая смешала сохранение Габсбургской монархии, Турции и кассы немецкого банка с существованием свободы и культуры немецкого народа. Но между обоими, конечно, существует крупная разница: маори действуют, повинуясь своему инстинкту людоедов, а не марксистской теории.

V

Но царизм! Это он сыграл решающую роль при определении позиции партии в первый момент войны. Социал-демократическая фракция дала в своей декларации лозунг против царизма, социал-демократическая пресса тотчас же сделала из этого борьбу за культуру всей Европы.

Франкфуртский Фольксштимме писал 31-го июля по этому поводу:

"Немецкая социал-демократия уже давно считала царизм кровавой опорой европейской реакции: с того момента, когда Маркс и Энгельс следили проницательным взором за каждым движением этого варварского правительства, и до настоящего дня, когда оно наполняет тюрьмы политическими преступниками и вместе с тем дрожит перед каждым рабочим выступлением. Теперь пришло время рассчитаться с этим ужасным правительством под немецкими военными знаменами".

Пфальцская почта в Людвигсгаффене от того же числа:

"Вот положение, которое высказал наш незабвенный Август Бебель. Здесь идет борьба культуры против некультурности, и пролетариат выставляет также своих людей".

Мюнхенская почта от 1-го августа:

"При исполнении своего долга против кровавого царизма, мы не позволим сделать из себя граждан второго разряда".

Галицийский Фольксблат. (Народный листок) от 5-го августа:

"Если верно то, что на нас напала Россия — а все предыдущие сообщения сделали это очевидным, — то само собой понятно, что социал-демократия одобряет все средства, годные для защиты; мы должны приложить все силы, чтобы выкинуть царизм из нашей страны".

И 18 августа:

"Железные суставы пришли в движение. Не только долг защиты отечества, национального самосохранения заставляет нас, как и всех остальных немцев, взять оружие в руки, но также и сознание того, что в лице врага, с которым мы боремся на востоке, мы боремся с врагом всякого прогресса и всякой культуры… Поражение России есть вместе с тем победа свободы в Европе"…

Брауншвейгский Фольксфрейнд (Друг народа) писал 5-го августа:

[5] В империалистическом листке "Почему возникла война" мы читаем: "Россия уже значительно ранее соблазняла нас, предлагая нам немецкую Австрию — те десять миллионов немцев, которые при нашем национальном объединении 1866 г. и 1870-71 гг. остались за бортом. Если мы ей выдадим старую монархию Габсбургов, то мы получим награду измену"

[6] Кельнская газета писала после убийства в Сараеве, т е. накануне войны, когда карты немецкой политики не были еще открыты: "У непосвященных в настоящее положение может возникнуть вопрос, почему Австрия, несмотря на все благодеяния, оказанные ею Боснии, не только не любима в стране, но как раз наоборот, встречает сильную ненависть со стороны сербов, которые составляют 42 % народонаселения? Ответ может быть понятен только тому, кто действительно знает этот народ и существующие там взаимоотношения; чужой человек, привыкший к европейским понятиям и отношениям, вряд ли его поймет. Ответ прост и ясен: управление Боснии по своей конструкции и по своим основным идеям было совершенно не годным и в этом виновато, действительно достойное наказания, непонимание истинного состояния страны, которое наблюдается еще и сейчас по прошествии целого поколения со времени оккупации".

[7] "Почему возникла немецкая война" стр. 21. Орган клики эрцгерцога "Великая Австрия" неделя за неделей писал зажигательные статьи в таком духе; "Смерть наследника престола, эрцгерцога Франца Фердинанда может быть достойным и соответствующим образом отомщена лишь выполнением политического завещания этой невинной жертвы так несчастно сложившихся обстоятельств на юге империи.

[8] Что касается немецких политиков, то им, конечно, было известно о том, что должно было произойти, и в настоящее время, конечно, не является тайной, что немецкий флот, как и все европейские флоты, находился тогда в состоянии боевой готовности. «Робах» "Война и немецкая политика" стр. 32.

[9] Рорбах "Война и немецкая политика", стр. 41.