Ангулем: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В заговоре «Баттери» принимали участие семь александрийцев – Джек, который был младше всех, да еще из Бронкса, Силеста Ди Чекка, Снайлз и Мэри Джейн, Танкрид Миллер, Ампаро и, конечно же, организатор и вдохновитель заговора Билл Харпер, больше извест­ный как Маленький Мистер Поцелуйкины Губки, пылко и безоговорочно влюбленный в Ампаро. Девчонке было почти тринадцать лет (полных тринадцать ей исполнится в сентябре этого года), у ней только начали расти груди. Очень-очень красивая кожа, напоминающая люцит[1]. Ампаро Мартинес.

Их первая – так себе – операция была проведена на Восточной 60-й; какой-то агент или кто-то в этом роде. Весь их улов составили запонки, часы, кожаная мужская сумка, которая в конце концов оказалась вовсе не кожаной, несколько пуговиц и неимоверное количество бесполезных именных кредитных карточек. Харпер оставался спокоен в течение всего дела, даже когда Снайлз срезала пуговицы, и улыбался. Ни один не набрался мужества спросить, хотя всех мучил этот вопрос, часто ли ему приходилось участвовать в подобных сценах пре­жде. То, чем они занимались, не было новинкой. Отчасти именно это – необходимость но­визны – привело их к мысли о заговоре. Единственной действительно незабываемой деталью налета было имя на карточках, таинственным образом оказавшееся: Лоуэн, Ричард У. Знаме­ние состояло в том, что все налетчики были из школы Александра Лоуэна. Интересно, что же это знамение значило?

Маленький Мистер Поцелуйкины Губки оставил запонки себе, пуговицы отдал Ампаро (которая вручила их своему дяде), а остальное (часы – это все же хоть какие-то бабки) сдал в лавку «Консервейшн» на Рыночной площади рядом со своим домом.

Его отец – режиссер-исполнитель на телевидении. В обоих смыслах, как он сам гово­рил, если ершился, – исполнительный режиссер и режиссирующий исполнитель. Они поже­нились – его мама и папа – молодыми и вскоре развелись, но не раньше, чем в порядке за­конной квоты появился на свет он. Папа, исполнитель-режиссер, женился снова, на этот раз на мужчине, и, как ни странно, более счастливо. Во всяком случае, этот брак продолжается достаточно долго, чтобы отпрыск предыдущего, организатор и вдохновитель, успел научить­ся приспосабливаться к любой ситуации, как к чему-то постоянному. Мама отбыла в направлении Болотистых штатов[2]; просто плюх! – и исчезла.

Короче говоря, он – человек дела. И это, гораздо в большей мере, чем его ошеломляю­щая талантливость, вывело его на первое место в школе Лоуэна. У него прекрасное тело, хо­тя этого и наполовину недостаточно, чтобы удовлетворить желание дорасти до профессио­нального танцовщика или хотя бы хореографа в таком городе, как Нью-Йорк. Но, как любит подчеркивать папа, существуют связи.

Однако в настоящее время у него проявляется склонность скорее к литературе и рели­гии, чем к балету. Ему нравится – чего в седьмом классе не любят – сочинять рефераты-фокстроты, а еще больше – метафизические твисты по Достоевскому, Гюго и Миллеру. Он страстно желает испытывать какую-то более яркую боль, чем всего лишь ежедневную пусто­ту, которая завязывает в узел его крепкое молодое брюхо, и никакая еженедельная групповая терапия жестокой поркой, пока не запросишь прощения, вместе с другими тщедушными одиннадцатилетками не в состоянии превратить достающиеся ему рубцы в страдание высше­го сорта – в преступление и наказание. Такую боль может дать только стоящее преступле­ние; а из всех стоящих преступлений самым предпочтительным является убийство, за что горой стоит такой немалый авторитет, как Лоретта Коуплард. Ведь Лоретта Коуплард не только директриса и совладелица школы Лоуэна, но и автор двух известных на всю страну телевизионных сценариев – оба о знаменитых убийствах двадцатого столетия. Они даже ста­ли одной из тем обществоведения, получившей название «История преступлений городской Америки».

Первый из убийственных сценариев Лоретты – комедия, в которой фигурирует Поули-на Кэмпбелл, английский Королевский флот, из Энн Арбор, штат Мичиган. Ей – вроде бы в 1951 году – проломили череп три пьяных парня. Они хотели тюкнуть ее лишь слегка, до по­тери сознания, чтобы потом покрутить с ней; короче говоря, 1951-й. Восемнадцатилетние Билл Мори и Макс Пелл получили пожизненно, а Дэйв Ройал (главный герой Лоретты) был годом моложе и отделался двадцатью двумя годами.

Второй – более трагичен по духу, а следовательно, заслуживает и большего уважения, хотя, к сожалению, не у критиков. Может быть, по той причине, что героиня, тоже Поулина (Поулина Вичура), хотя это более интересный и сложный образ, пользовалась в свое время большой известностью, да и до сих пор не забыта. Возникала своего рода конкуренция меж­ду романом-бестселлером и более жестоким телефильмом-биографией. Мисс Вичура была служащей Департамента Благосостояния в Атланте, штат Джорджия, и глубоко окунулась в проблемы окружающей среды и народонаселения как раз перед введением системы РЕГЕН­ТОВ, когда любой и каждый мог на законном основании учинять брожение своей закваски. Поулина решила, что с этим надо что-то делать, а именно – самой заняться уменьшением на­родонаселения, но вести дело так, чтобы и комар носа не подточил. Когда в посещаемых ею семьях появлялся ребенок сверх троих – что, скорее из великодушия, она определила как верхний лимит, – ей приходилось искать какой-нибудь не бросающийся в глаза способ вер­нуть эту семью к оптимально-минимальному пределу. С 1989-го по 1993 год в дневнике Поулины (изд. Рэндом Хауз, 1994 г.) зафиксировано двадцать шесть убийств плюс четырна­дцать неудачных попыток. Кроме того, в соответствии со статистикой Департамента Благо­состояния, количество абортов и стерилизаций по ее рекомендациям в опекаемых семьях было наибольшим по США.

– И это, думаю, доказывает, – объяснил как-то после уроков Маленький Мистер Поцелуйкины Губки своему другу Джеку, – что убийство, как форма идеализма, не обязательно должно быть убийством какой-нибудь знаменитости.

Но идеализм, конечно, только полдела; вторая половина – любопытство. А за идеализ­мом, так же как за любопытством, вероятно, кроется еще одна своя половина – главная дет­ская потребность поскорее вырасти и кого-нибудь убить.

Они остановили свой выбор на Баттери, потому что:

1)   ни один из них обычно сюда не заглядывал;

2)   это шикарное место, но в то же время весьма неприятное и гадкое;

3)   парк кишмя не кишит народом, по крайней мере когда ночная смена угомонится воз­ле своих машин в башнях. Ночная смена редко выползает жевать сандвичи на скамейках;

4)   потому что здесь так красиво, особенно сейчас, в начале лета. Темная вода, хромиро­ванная нефтью, шлепает об укрепленный берег; тишина, внезапно охватывающая Верхний залив, иногда становится настолько громадной, что можно различить любой скрывающийся за ней звук большого города, мурлыканье и дрожь голосов небоскребов, таинства содрога­ния скоростных автомагистралей и время от времени прорывающиеся ниоткуда вопли, эти подголоски главной темы мелодии Нью-Йорка; голубовато-розоватые закаты солнца за ви­димым здесь горизонтом; умиротворенные морем лица с неизгладимой печатью близости смерти людей, сидящих на выстроившихся ритмическими рядами зеленых скамейках. Поче­му-то даже статуи выглядят здесь красивыми, словно каждый сразу же поверил в них, как, должно быть, люди верили в святые мощи в монастырях много-много лет назад.

Его любимцем был гигантский орел-убийца, складывающий крылья в самом центре монолитной глыбы Мемориала солдатам, морякам и летчикам, погибшим во второй мировой войне. Самый, вероятно, большой орел на всем Манхеттене. То, что рвут его когти, наверня­ка самый громадный артишок на свете.

Ампаро, которая согласна с некоторыми идеями мисс Коуплард, нравятся более гуман­ные качества памятника Верраццано (с капитаном наверху и ангелом-девушкой, осторожно дотрагивающейся до непомерно громадной книги мечом), но не строителю, как всегда пута­ют, того моста, который так знатно обрушился. Об этом ясно сказано на бронзовой плите:

«Ангулем», согласились все они, кроме Танкрида, которому нравились более распро­страненные и более короткие названия, более классные. Танкрид тут же лишился права голо­са, и решение стало единогласным.

Именно здесь, возле статуи, глядящей через залив Ангулем на Джерси, они дали клят­ву, которая связала их вечным секретом. Любой, с кем заговорят о том, что они намерева­лись совершить, если, конечно, полиция не подвергнет его пыткам, свято клянется своим со­ратникам хранить молчание любыми средствами. Смерть. Во всех революционных организа­циях принимали подобные меры предосторожности, на что ясно указывается в курсе истории современных революций.

Откуда взялось его имя: у папы была теория, что современная жизнь во всеуслышание заявляет о необходимости оживить ее старомодной сентиментальностью. Индивидуальное «я» среди многого другого, преданного забвению, мыслилось, в соответствии с этой теорией, оживлять следующим образом: «Кто мой Маленький Мистер Поцелуйкины Губки!» – ласко­во кричал папа прямо посреди Рокфеллеровского центра (или в ресторане, или перед шко­лой), а он отзывался: «Я!» – по крайней мере пока не узнал жизнь получше.

Мама называлась по-разному: «Розовый бутончик», «Гвоздик для моего сердца» и (уже в самом конце) «Снежная королева». Мама – человек взрослый; она смогла исчезнуть без следа, если не считать следом почтовые открытки, которые все еще приходят каждое Рожде­ство со штемпелем Кей Ларго, но Маленький Мистер Поцелуйкины Губки волей-неволей просто пригвожден к этой нью-сентиментальности. Правда, уже в семилетнем возрасте у не­го хватило настойчивости добиться, чтобы вне дома его называли Билл (или, как говаривал папа, просто скромным именем Билл). Но оказались несогласными те, кто работал на Рыноч­ной площади, папины помощники, школьные приятели, да и каждый, кто хоть раз слышал это его длинное имя. И вот год назад, когда ему стукнуло десять и пришло умение мыслить разумно, он установил новый закон: его имя – Маленький Мистер Поцелуйкины Губки – должно произноситься целиком и полностью, не жалея сил, в любое время дня и ночи. При этом он исходил из того, что если кому-то и следует вымазать физиономию дерьмом, то за­служивает этого только его папа. Папа, казалось, был не в силах принять эту точку зрения, или, если даже принимал и ее, и какую-то другую кроме нее, никогда нельзя быть уверен­ным, бестолков он или действительно проницателен, а это самый никудышный сорт врага.

Тем временем нью-сентиментальность имела огромный успех в национальном масшта­бе, она просто захлестнула страну. «СИРОТЫ», продюсером которых, а иногда и сценари­стом, выступал папа, добились наивысшего рейтинга вечеров по четвергам и не уступали по­зиций последние два года. Уже проводилась капитальная работа по организации их показа в дневные часы. Целый час каждого дня жизни каждого вот-вот должен был стать значительно более сладким, в результате чего у папы появится шанс сделаться миллионером, а может быть, и больше. Вообще-то Билл с презрением относился к тому, чего касались деньги, по­тому что они только все портят, но в определенных случаях деньги – вещь неплохая. Все это уварилось у Билла в голове, до простейшего вывода (он это хорошо знал и прежде): папа – неизбежное зло.

Вот почему каждый вечер, когда папа, подобно жужжащей мухе, влетал в их номер-люкс и кричал: «Где мой Маленький Мистер Поцелуйкины Губки», он неизменно слышал в ответ: «Здесь, папа!». Вишенкой на этом сливочном мороженом был смачный мокрый поце­луй, а потом второй – их новому «Розовому бутончику», Джимми Нессу (который уже пьян и, по всей вероятности, не собирается останавливаться на достигнутом). Они сядут втроем за милый семейный обед, приготовленный Джимми Нессом, и папа расскажет что-нибудь весе­лое и хорошее из случившегося в этот день на Си-Би-Эс, а Маленький Мистер Поцелуйкины Губки должен будет поведать о ярких, прекрасных событиях своего дня. Джимми станет дуться. Потом папа и Джимми куда-нибудь уйдут или исчезнут в личных Болотистых штатах секса, а Маленький Мистер Поцелуйкины Губки такой же, как папа, жужжащей мухой выле­тит в коридор (папа понимает, что это лучше, чем часами пребывать в подавленном настрое­нии) и через какие-то полчаса окажется у статуи Верраццано с шестью другими александ­рийцами или пятью, если у Силесты урок, продолжая продумывать план убийства жертвы, на которой все они наконец остановились.

Ни одному не удалось узнать его имя. Поэтому они назвали его Аленой Ивановной в честь старухи процентщицы, которую Раскольников зарубил топором.

Спектр возможных жертв широким никогда не был. Располагающие финансами типы ходят по этому району только с кредитными картами, как этот Лоуэн, Ричард У., тогда как все скопище пенсионеров, заполняющее скамейки, еще менее соблазнительно. Как объясни­ла мисс Коуплард, наша экономика феодализируется, поэтому наличным деньгам уготованы роли страуса, осьминога и мокасинового цветка.

Первая леди, которую они взяли на заметку, была обеспокоена судьбой таких же выми­рающих, как все эти, но особенно чаек. Ее звали мисс Краузе, если имя в нижней части руко­писного плаката (ДОВОЛЬНО НАСМЕХАТЬСЯ над невинными! и т.д.) не принадлежало кому-то другому. Почему, если это действительно мисс Краузе, она носит старомодный пер­стень и обручальное кольцо, свидетельствующее, что она – миссис? Но самая важная про­блема, которую им не решить, вот в чем: настоящий ли бриллиант?

Возможная жертва номер два – в традициях настоящих сирот после бури, сестер Гиш. Привлекательная полупрофессионалка, которая день-деньской бездельничает, прикидываясь слепой, и распевает серенады скамейкам. Пафос ее голоса мог бы быть действительно глубо­ким, если бы над ним немножко поработать; репертуар – архаичный; да и в целом она созда­вала прекрасное впечатление, особенно когда дождь добавлял к ее облику чуточку чего-то своего. Однако Снайлз (которой было поручено изучить это дело) была уверена, что под лохмотьями у той спрятан пистолет.

Третья жертва – без преувеличения, поэтическая – просто концессионер, торговавший позади гигантского орла «Радостью» и «Селенамоном». Он здесь с коммерческими целями. Должно быть, он – лицензированный веймарец, но, хотя с веймарцами это дело вполне воз­можно, они нравятся Ампаро.

– Ты просто погрязла в романтике, – сказал ей Маленький Мистер Поцелуйкины Губ­ки. – Назови хоть один стоящий мотив.

– Его глаза, – ответила она. – Они янтарные. Они будут нас преследовать.

[1] Прозрачная акриловая смола, заменитель стекла.

[2] Так в США называют Флориду.