Соловьиное эхо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

Он, лежавший на земле, широко раскинув руки, вдруг увидел над собою склоненное к нему женское лицо, которое было для него дороже небес, неотвратимо меркнувших в глазах. И, вбирая прощальным взглядом это прекрасное отчаянное лицо, Отто Мейснер тихо направился по своей последней дороге, уводившей его в скучную и немилую для него вечность. Он удалялся от жизни неуклонно и быстро, но ему казалось, что очень медленно, томительно, и порою, словно оглядываясь назад, с удивлением замечал, как стремительно темнеет оставляемый мир, не угасая окончательно, словно свету его никогда не быть поглощенному тьмой. И вот мир сузился наконец в одно круглое небольшое оконце, и в этой сверкающей капле, в середине ее, темнела женская голова с гладко причесанными волосами. А вскоре и она стала почти неразличимой, и свет уменьшился в булавочную точку, вспыхнул с неимоверной яркостью и затем угас.

Жизнь была поглощена беспредельной тьмой, откуда уже не своей волей, а лишь силою этих слов, бегущих извилистой струею строчек, Отто Мейснер выпал в дождливую летнюю ночь 1912 года, оказался на влажных мостках речной пристани. Река была черна и огромна, дальний край ее, удаленный на много верст от пристани, светился длинной полосою тусклого серебра. Над этим случайным бликом ночной реки тянулся вдоль края небес сокрытый в темноте узкий берег, а выше него, как бы продолжая холодное свечение воды, под рваным пологом грозовых туч текла небесная широкая река. И черная, чуть выгнутая линия дальнего берега казалась Отто Мейснеру хрупким мостом через сумрачный Стикс, и где-то близко, среди шелеста дождя и всплесков речных волн, ощущалось присутствие вечного Харона, слышался во тьме сердитый старческий кашель. Видимо, служитель Аида был недоволен, что на пороге нового века выстроен этот воздушный мост, по которому всякому вольно разгуливать, не прибегая к услугам старого перевозчика. Пропали теперь его медные пятаки. И, живо представляя себе мрачную озабоченность старика, Отто Мейснер сочувственно улыбнулся в темноте. Он расхаживал по безлюдной пристани, ощущая под ногами глубокие прогибы длинных досок причала.

Невнятное чувство, словно глухое напоминание о том, что он когда-то побывал уже на этой пристани, хранилось в душе Отто Мейснера. Ему казалось, что он является странным двойником какого-то другого Отто Мейснера, который уже существовал давным-давно или будет существовать в грядущие времена. Но трезво подумалось, что ни этого прозрачного прошлого, ни тем более будущего никоим образом не постичь; и ему под дождем лишь безрадостно вспомнилось, что да, он теперь магистр философии, питомец прославленного Кенигсбергского университета, и рутина академических знаний, которые он должен был постигать ради получения этого ученого звания, все еще громоздится в его голове безрадостным грузом. Эти усвоенные знания, думалось ему, мешают только приблизиться к тому состоянию духа, которое, как учат буддисты секты дзэн, предвосхищает мгновенное и нерассудочное постижение самых глубоких истин мироздания. А пока что он вынужден вспоминать о том, что непреклонный и волевой Гросфатер, воспитатель и истинный отец ему, Отто Мейснеру, отправил внука прогуляться вокруг земного шара, и поэтому-то он, этот внук, стоит теперь на залитой дождем безвестной пристани, в ночной мгле, и рядом катит свои волны громадная азиатская река Амур.

Пароход, который привез сюда Отто Мейснера, теперь растворился во тьме и мелькал тремя своими огнями в глухом чреве ночи, накрывшей реку. Он уплыл дальше, этот пароход, вверх по Амуру, увозя белозубого скуластого помощника капитана Нефедова, который бывал в Москве, в Петербурге и мог говорить по-французски. Жилистый, маленький, по-кавалерийски кривоногий, сей помощник никак не мог понять, что его французский язык и плох, и смешон в равной степени, но он был радушен и мил, этот калмыцкого вида «француз», и в своей каюте потчевал случайного гостя прекрасной малосольной рыбой, водочкой и задушевной игрою на семиструнной гитаре. Отто Мейснер теперь с грустью и благодарностью вспоминал этого человека. Думая о нем, он трогал в кармане дорожного пальто конверт с рекомендательным письмом, которое вручил ему в Хабаровске маститый русский купец Опоелов, с кем имел давние и общие дела Гросфатер путешествующего магистра Фридрих Мейснер.

В предписании, которое составил дед для внука, прежде чем отправить его в далекое путешествие, было много пунктов. В одном из них значилось: «…а также посетить российский край Дальнего Востока по левому берегу реки Амур, где местное население из переселенных корейцев воспроизводит опиумный мак для получения из него вязкой массы, имеющей высокую валютную оценку на рынках Китая; и посему доподлинно изучить на месте производства все процессы выращивания мака и получения из него означенной опиумной массы с целью:

a) выяснения возможностей разведения злачного мака на культурных плантациях в Европе;

b) определения примерной цифры капиталовложений для монопольного охвата всей торговли опиумной продукцией на берегах Амура;

с) получения еще одного полезного знания для молодого ищущего ума».

И Отто Мейснер, который по-человечески любил своего могучего деда и которому было все равно, что делать в этом мире, послушно обогнул уже пол-Земли и теперь очутился на этой пристани, имея при себе письмо купца Опоелова. Письмо содержало приказ для одного местного корейского баржевладельца и скупщика опиума, который был в большой зависимости от миллионов Опоелова и потому должен был наилучшим образом содействовать Отто Мейснеру в его экспедиции. Но вот, прибыв на место и прощальным взглядом проводив удаляющиеся пароходные огни, путешественник остался в одиночестве рядом со своим багажом. Никто больше не сошел на пристани.

Одиночество на чужой стороне в ненастную ночь было загадочно и велико. Магистр расхаживал взад-вперед по пристани и с какой-то непонятной для него самого надеждой прислушивался к тягучему старческому кашлю, который разносился над невидимыми водами и вроде бы приближался.

И правда, вскоре этот простуженный Харон обозначился вблизи пристани, смутно забелел на темной воде, склоняясь и выпрямляясь, загребая веслами на невидимой лодке. Вот весло стукнуло о свайное бревно. Привязав лодку к боковой стенке причала, где едва различимые покачивались еще несколько лодок, гребец с кряхтением и тихим бормотом взобрался на помост, закинув сначала ногу, а затем очутившись на четвереньках на его краю. И когда он, продолжая что-то невнятное бормотать, поднялся на ноги и приблизился к Отто Мейснеру, путешественник шагнул навстречу ему. Человек что-то гортанно и испуганно произнес, однако, не получив ответа, робко сунулся вперед и уставился в самое лицо Отто Мейснеру. Магистр бесстрастно разглядывал близко перед собою испуганные глаза, выпуклые скулы и козлиную бородку рослого азиатского старика. Он был под широкой и плоской, как поднос, соломенной шляпой, привязанной веревочками под нижней губою. Одет был старик в мокрую белую кофту и такие же штаны. Поглазев достаточно на незнакомца, он отступил на шаг и что-то опять произнес вопросительное. Отто Мейснер, не понявший ни слова, заговорил сам и произнес по-русски, стараясь придать голосу как можно больше убедительности и мира:

— Купец… Где живет купец Пантелеймон Тян?

При этом имени старик живо замотал головою и, словно испугавшись чего-то, развернулся и умчался с пристани, стуча ногами по мокрым доскам. Провалившись в толщу тьмы, он еще раз издали напомнил о себе, жестко кашляя где-то на невидимых холмах высокого берега. Отто Мейснер лишь вздохнул грустно и вновь принялся тихо расхаживать по пристани. Он подумал, что весь этот трудящийся простодушный люд Земли на обоих ее полушариях, будь то черный бушмен, коричневый пеон или белый батрак на прибалтийской мызе, — все они суетятся от младенчества до старости в тревожных поисках хлеба насущного и существуют, если представить абстрактно, перемещаясь лишь в направлении горизонтальном. В то время как человек, рожденный под этим высоким именем, должен бы устремляться бесконечно ввысь по вертикали. И магистр, вздохнув еще раз, посмотрел в небо, надеясь увидеть там хотя бы одну звезду. Но вверху ничего, кроме тьмы и смутного шевеления дождя, не было.

А вскоре он увидел, как на незримых высотах берега появились два ярких огня и, словно парочка гуляющих духов, неровно поплыли рядышком, повторяя в пути прихотливую кривизну холмистой земли. Огоньки иногда пропадали, возникали, вновь исчезали и вдруг надвинулись совсем близко, и Отто Мейснер увидел, как к пристани торопливо подбегают двое пригнувшихся людей с круглыми бумажными фонарями в руках. Оскальзываясь на крутизне спуска, они одолели мокрую глинистую дорогу и один за другим взбежали на помост пристани. То оказались пожилая женщина в подоткнутой юбке и невысокий крепкий подросток, оба босиком, накрытые с головою островерхими вывернутыми мешками. Хотя на дощатой пристани было уже не скользко, они продолжали двигаться согнувшись, широко расставляя ноги, низко освещая путь перед собою желтыми фонарями. Они подошли к путешественнику, оба поклонились ему, а затем, не говоря ни слова, подхватили с пола его багаж. И только подросток, искоса взглянув на приезжего жаркими и восторженными глазами, сверкнул мгновенной улыбкой.

Отто Мейснер ни о чем не стал расспрашивать и молча зашагал вслед за неожиданными носильщиками. При матово-золотистом свете фонаря он видел перед собою движущийся кусок грязной дороги да мускулистые икры и мокрые пятки мальчика, который шлепал по вязкой каше, закатав до колен штаны. Женщина, водрузив на голову тяжелый саквояж, придерживая его одной рукою, далеко опередила всех, мальчик нес сверток с походной кроватью путешественника, а сам магистр тащил под мышкой старинный матросский сундучок с оружием и бумагами. Мальчик время от времени приостанавливался и, поджидая спутника, высоко поднимал фонарь.

Трудный путь восхождения по скользкой дороге вскоре кончился, и только тут Отто Мейснер увидел село, незаметное с пристани: множество тускло освещенных изнутри окон, прячущихся среди мокрой зелени кустов и деревьев. Провожатые вели Отто Мейснера мимо этих низких, в частом переплете, желтых окон. Влажная листва перед ними была налита изумрудным сиянием.

Подвели наконец к высоким воротам. Женщина, приникнув носом к калитке, забарабанила кулаком. Во дворе стукнуло, открылась в доме дверь, вся в сиянии брызнувшего наружу света, и первое, что услышал путешественник, были, как показалось ему, женский плач и причитания. Но в следующую секунду стало тихо и кто-то зашлепал через двор, остановился позади ворот. Мужской голос что-то спросил, женщина отвечала. Калитка раскрылась — и путешественника ввели в дом.

Отто Мейснер стоял посреди небольшой комнаты с низким потолком, обклеенным цветной узорчатой бумагой. Комната была почти пуста, если не считать камышовой циновки, устилавшей целиком весь пол, да стопки разноцветных стеганых одеял, лежавших на низеньком помосте в углу. На стене у входа висела керосиновая лампа со старательно вычищенным стеклянным колпаком. Над нею на потолке темнел закопченный круг. И, стоя под этой лампой, смуглолицый и седой хозяин дома читал письмо Опоелова, пробегая глазами по бумаге и тут же попутно оглядывая ночного гостя. Закончив чтение, хозяин пригнул в поклоне голову, показав торчащую серебристую щетину на коротко остриженном затылке, а затем, пятясь, удалился из комнаты.

Магистр остался один, не зная, что делать дальше, но полагая, что хозяин вскоре вернется и принесет ему хотя бы стул. Однако время шло, а никто не появлялся. Тогда Отто Мейснер прошел к окну, в котором верхних два ряда были застеклены, а не обклеены бумагой, как нижние ячейки рамы. Ламповый свет падал сквозь окно на густую мокрую зелень какого-то куста, дождь стекал по блестящим листьям — с листа на лист, — отчего они вздрагивали, как живые. И, заглядывая в загадочную, сверкающую глубину куста, Отто Мейснер ощутил сложное волнение, словно нечаянно заглянул в таинство окружающего космоса — в само влажное чрево ночи, объемлющей половину земного шара. А между тем он слышал, что в доме продолжается какая-то ночная жизнь, совершают деятельное движение люди, чем-то постукивают, переговариваются глухими застенными голосами. Но каким-то особенным чувством Отто Мейснер понимал, что эти ночные звуки в доме не имеют никакого отношения к нему самому, о нем, видимо, забыли совершенно. И тогда философ решил располагаться здесь по своему усмотрению, как если бы оказался Робинзоном на необитаемом острове. Он стал распаковывать большой сверток с дорожным имуществом, и тут в комнату проскользнула молодая женщина в длинной юбке и очень короткой, чуть пониже подмышек, тесной кофте с длинными рукавами. Она бесшумно прошла к стопе пестрых одеял и, опустившись на колени, принялась устраивать на полу ложе для гостя. То была довольно худосочная дурнушка с тусклым желтым лицом и маленькими неприветливыми глазами. Ни разу не обратив сумрачно сосредоточенного лица в сторону пришельца, она расправила одеяла, легко похлопала рукой по валику продолговатой подушки, как бы стряхивая с нее пыль, а затем, не задерживаясь ни на миг, удалилась восвояси. Отто Мейснер пожал плечами, усмехнулся и продолжал распаковывать сверток. Он достал походную раскладную кровать, два пушистых шотландских пледа и устроил свою постель в вежливом, но довольно независимом отдалении от этой не очень-то гостеприимной хозяйской постели. Затем философ энергично сбросил с себя мокрую одежду и облачился в сухой спальный комбинезон. Прежде чем лечь в постель, он подошел к лампе и, привстав на цыпочки, дунул в круглое, обдавшее его керосинным чадом ламповое жерло. Свет погас, и Отто Мейснер, уставив невидящие, словно вмиг опустевшие глаза в темноту, двинулся ощупью к раскладушке. Укладываясь в постель, он улыбнулся, представив на миг седоусое гранитное лицо своего далекого деда, которому и пожелал мысленно доброй ночи.

Глава 2

На другое утро, проснувшись в состоянии голодном, молодом и деятельном, Отто Мейснер облачился в полосатый бухарский халат и, разложив прибор на подоконнике, принялся за бритье. Он размазал жидкое мыло по подбородку, а затем, глядя в зеркальце, начал осторожно снимать бритвой щетину, собирая мыльные ошметки на кусочек бумажки. И тут же без стука и шороха снова вошла неприветливая вчерашняя девица. Молча поставила рядом с зеркалом стеклянный толстостенный жбан с водою и крошечный медный тазик, начищенный до блеска. Философ, подперев языком щеку изнутри, поверх бритвы дружелюбно скосил глаза на нее, но девица даже не оглянулась и ушла, шаркая матерчатыми туфлями по полу. Он добрил свое узкое молодое лицо и, наклонившись над тазиком, осторожно сполоснулся водою из жбана. Вода оказалась теплой, чистой, ее после умывания оставалось много, и Отто Мейснер решил сварить себе кофе.

Он достал и налил дорожную спиртовку, разжег ее и поставил на пламя крошечный серебряный кофейник вместимостью в две чашки. Вода вскоре закипела, магистр отмерил обычную порцию коричневого порошка, засыпал кофейник, и вмиг по комнате разошелся бодрый чудесный запах. Доспевшие на жарком тропическом солнце, а затем прожаренные на огне, зерна кофе всегда напоминали Отто Мейснеру о множестве смуглых людей, об их непостижимой, влекущей жизни под жаркими небесами. Путешествуя, он увидел этих людей и эти небеса над палящими плантациями Цейлона. Но знание производства кофе было одно, а смуглая и золотистая, словно кофейная пенка, поэтическая эманация, исходящая от утреннего запаха кофе, — совсем другое. И, с улыбкой раздумывая об этом, магистр принялся распаковывать корзинку, которую положила в его вместительный сак добросердная, с фламандским розовым румянцем на белом лице, озабоченная фрау Опоелова. Тех продуктов, что были уложены в корзинку щедрой купчихой, хватило бы на месяц пропитания весьма умеренному в еде философу. Теперь, мысленно целуя ее белые полные ручки, Отто Мейснер наносил на ломтик булки черный мазок блестящей паюсной икры.

Во время этого одинокого и задумчивого завтрака посетил магистра седовласый хозяин, и Отто Мейснер, успевший почти забыть о его существовании, вопросительно уставился на него. Купец опустился на колени недалеко от походной кровати и почтительно потупился. Вдруг он стал что-то бормотать, смущенно закланялся. Из его довольно продолжительной и не очень-то правильной русской речи магистр с трудом понял, что в доме сейчас беда. Тяжело больна младшая дочь хозяина. Были врачи, китаец, корейский лекарь и русский фельдшер из соседнего села, все сделано как надо, однако девушке не лучше, и неизвестно, чем все кончится. И купец горестно разводил руками. Он просил прощения, что по причине страшной своей беды не мог достойным образом принять гостя, ради которого Опоелов собственной рукою начертал письмо. Но пусть гость потерпит, все будет сделано, как велит Опоелов, и хозяин опять склонил седую голову в поклоне. Видно было, что человек совершенно растерян, подавлен горем и едва владеет собою. Красные, припухлые глаза его то и дело наполнялись слезами, которые, однако, никуда не изливались, словно перекипая внутри своего вместилища.

Отто Мейснеру теперь многое стало ясно: и невольное пренебрежение им, и ночные звуки, и тот первый звук — женский плач в доме, раздавшийся, когда раскрылась в темноте дверь, и нелюдимое молчание худенькой девушки, как оказалось старшей сестры заболевшей дочери хозяина. Магистр сочувственно промолчал, сидя напротив него. Стеклянный ряд вверху окна пронзительно синел после ночной дождевой тьмы, и, глядя на эту звучную полосу синевы, Отто Мейснер раздумывал о том, что же теперь делать, коли все так обернулось. И пришел к выводу, что все равно ничего не придумать, пусть уж решит сам хозяин, а он во всем подчинится ему. Купец посидел еще в молчании и оцепенении, затем вздохнул и ползком удалился из комнаты.

А спустя некоторое время он вновь просунул в дверь седую голову и что-то забормотал с порога. Вдруг он попросил у гостя чашку кофе. Когда смысл просьбы дошел до магистра, он в удивлении потянулся к подоконнику, заменявшему ему стол. Приподнял над чашкой кофейник, но из носика сосуда вылилась лишь короткая струя полужижи, забрызгав белые края чашки, и Отто Мейснер с сожалением улыбнулся, глядя на хозяина. А тот повел себя совершенно непонятно: вдруг уставился отчаянными глазами куда-то в угол, сжал толстые губы и затрясся в неудержимом рыдании. Слезы наконец хлынули из его глаз, и, не вытирая их, хозяин поспешно скрылся. И тут молодой философ испытал, словно бы только что отойдя от месмерического усыпления, томительное беспокойство и душевный гнет. Воспринимаемое бытие представлялось странным и размытым, вдвойне странным и неопределенным оттого, что казалось, с ним все это уже происходило: сидя возле порога, плакал перед ним старый восточный человек, а он держал в руке маленький серебряный кофейник, и ярко сияла недоступная синева в верхнем ряду окна, где было застеклено, а вся остальная часть широкой рамы была затянута матовой бумагой. И он, созерцатель всей этой странной картины, части которой соединены и слеплены меж собою игрой случайности, а не внутренней необходимой связью, сам уже успел испытать отчуждение смерти — то самое отчуждение, которым оплачивается великое приятие живыми самих себя и окружающего мира. И теперь должно произойти что-то очень важное, самое главное для него, Отто Мейснера, а что именно, того не угадать…

И, не утруждая себя искусственным напряжением памяти и воли, наш философ вывалил в медный тазик кофейную гущу, сполоснул кофейник и, вновь залив его водою, поставил на спиртовку. И пока нагревалась вода, плененная серебряным сосудом и охваченная неотвратимым жаром голубого пламени, в самом Отто Мейснере и в окружающем его мире происходят, знаем мы, те перемены, которые и породят эту необычную в своем роде историю: шевелится в кофейнике подогреваемая вода, бегут в ней бисерные струйки пузырьков кверху, Отто Мейснер ополаскивает свою фарфоровую чашку, а в соседней комнате смерть, хлопочущая над душою восемнадцатилетней девушки, вдруг вздрагивает и замирает, переставая накручивать лапками свою удушливую паутину. Безносой чудится, что подкрадывается к ней Любовь-воительница, бесстыдная и наглая соперница, чтобы отнять у нее добычу.

Недели две назад младшая дочь купца, крещенная в православной вере и нареченная Ольгой, вымыла голову и сушила свои черные, ниспадающие до пят волосы, стоя на солнышке у окна. Незримо и коварно пронзил ее холодный сквозняк, и она заболела. Пораженное девичье тело сотрясал озноб, иссушал жар — и вдруг, через неделю, настало зловещее, непонятное затишье. В бредовом миру больной уже не было ни твердокаменного, тяжкого ада, который приходил на смену невесомым волоконцам болезненной неги, ни тех четырех коричневых полунагих воинов с копьями в руках, которые строем, топая нога в ногу, то наступали на нее, угрожая и вырастая до небес, то отступали за далекий горизонт, уменьшаясь до таких малых размеров, что следить за ними было утомительно, тошно и бессмысленно. И стало в том пространстве, куда отнесла ее на руках болезнь, неимоверно плоско и пусто, и засохли в душе все желания.

Но вдруг сегодня утром, когда синий клинышек неба, видимый в щели зашторенного окна, нещадно резал ей глаза, больная ощутила неизведанный, крепкий, удивительный запах. Она сомкнула обессилевшие веки и вся сосредоточилась на этом коснувшемся ее новом впечатлении. И чем дольше она лежала, тем сильнее привлекал ее неведомый запах. Когда в комнату вошла старшая сестра, больная впервые за последние дни заговорила.

— Что это… такое? — тихо, едва справляясь с тяжестью каждого слова, спросила она.