Подвиг: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Въ зрительномъ залѣ стоялъ глухой гулъ. Весь залъ имѣлъ видъ «гала» представленiя. Несмотря на то, что по стѣнамъ висѣли плакаты: «rauchen ist polizeiscb verboten», впереди вздымались дымки и попыхивали вонючiя папироски. Совѣтская фильма еще не началась, а уже разлагающе дѣйствовала на толпу. Смѣхъ, нечеловѣческое фырканiе и точно ржанiе раздавались въ театрѣ. Ждали совсѣмъ особеннаго наслажденiя зрѣлищемъ звѣрскихъ убiйствъ.

Фильма началась при полной тишинѣ. Зрители увидали прекрасный броненосецъ, чистыхъ, щеголевато одѣтыхъ матросовъ въ ихъ характерныхъ Русскихъ безкозыркахъ съ ленточками, красивыхъ, ловкихъ офицеровъ и капитана съ благообразнымъ лицомъ въ черной сѣдѣющей бородѣ. Шли обычныя утреннiя работы на броненосцѣ. Раздавались команды, звонили склянки, свистали боцманскiя дудки. Миръ и тишина были на кораблѣ. Яркая панорама бѣлой, лѣзущей на гору Одессы, залитой солнечными лучами, стояла за нимъ.

Все это казалось красивой сказкой невозвратнаго прошлаго, а вмѣстѣ съ тѣмъ каждый чувствовалъ, что это то и была подлинная правда старой «Царской» жизни Русскаго военнаго корабля. Среди зрителей даже удивлялись, что совѣты могли такъ поставить.

Потомъ … Что-то тревожное прошло по кораблю. Щелкая босыми пятками, пробѣжали матросы. Дѣловито прошелъ каптенармусъ, боцманъ побѣжалъ съ докладомъ, слышались, какъ всегда въ звуковой фильмѣ, неестественные глухiе, точно и нечеловѣческiе голоса, кто-то сочно выругался и въ переднихъ мѣстахъ театра раздался довольный смѣхъ и гоготанiе. На кухню, въ кубрикъ, неторопливой походкой прошелъ судовой врачъ, загримированный подъ Чехова. За нимъ шелъ, пожимая плечами, старшiй офицеръ.

Въ привезенномъ для обѣда матросамъ мясѣ копошились крупные черви.

Все наростая шелъ по броненосцу гулъ возбужденной толпы. Матросы выбѣгали на бакъ. Грозные выкрики раздавались оттуда. Фильма была поставлена на нѣмецкомъ языкѣ и значенiе угрозъ было понятно зрителямъ. Офицеры собрались на палубѣ. Команды неторопливо и съ ропотомъ строились. Боцмана и каптенармусы стали на правомъ флангѣ. Вышелъ командиръ и обходилъ команду. Шелъ опросъ. Все было такъ, какъ должно было итти на всякомъ благоустроенномъ кораблѣ, ибо вездѣ въ жаркую погоду могло произойти такое досадное происшествiе.

Матросы не удовлетворились заявленiемъ капитана. Надъ разорвавшимся строемъ поднялись черные кулаки и кто-то изъ команды сталъ говорить страстную возбуждающую рѣчь. Офицеры взошли на мостикъ. Былъ вызванъ караулъ. Отдана команда стрѣлять по взбунтовавшимся матросамъ … И вдругъ изъ тысячи глотокъ грянулъ «интернацiоналъ» … Настала напряженнѣйшая минута представленiя. Зрители живо переживали ее. Въ переднихъ мѣстахъ подпѣвали интернацiоналу. Съ минуты на минуту ожидали кровавой расправы матросовъ надъ офицерами. Караулъ опустилъ ружья. Въ матросской толпѣ появились вооруженые люди, и какой-то штатскiй на языкѣ, отзывавшемъ жаргономъ, началъ говорить рѣчь. Ея смыслъ былъ — убiйство и бунтъ …

И вотъ тутъ-то и произошло нѣчто странное. Сзади, тамъ, гдѣ тѣсною толпою стояли люди, кто-то весело, отъ души разсмѣялся.

На него злобно шикнули. Раздались негодующiе, озлобленные выкрики. Но къ смѣющемуся присоединился другой, третiй и черезъ какую-нибудь минуту, — пѣнiе на экранѣ «интернацiонала» еще не успѣло смолкнуть, — весь залъ хохоталъ какимъ-то спазматическимъ, ненатуральнымъ страннымъ смѣхомъ. Хохоталъ и операторъ. Моторъ остановился. Интернацiоналъ умолкъ. Изображенiе матросской толпы застыло и исчезло. Хохочущая, хватающаяся отъ смѣха за животъ дѣвица-капельдинеръ, догадалась пустить свѣтъ.

Странное, дикое зрѣлище представлялъ изъ себя зрительный залъ. Всѣ въ немъ хохотали. Одни, недвижно откинувшись на спинки креселъ, другiе, чуть не катаясь отъ смѣха. Поняли, что это смѣхъ болѣзненный, чѣмъ-то вызванный.

Потомъ, на допросѣ, нѣкоторые показывали, что будто чѣмъ-то кислымъ пахнуло, и они тогда не могли сдержать вдругъ подступившаго припадка смѣха. Щеки свело спазмой, ротъ непроизвольно открылся и смѣхъ до слезъ овладѣлъ ими.

Представленiе было прервано. Публика, все продолжая неудержимо хохотать, выходила изъ театра. И долго по тихимъ улицамъ городка, раздавалось на разные тона, то грубое мужское: «хо-хо-хо», то визгливое, истерическое женское: «хи-хи-хи» …

Совѣтскiй фильмъ былъ сорванъ. Другое его представленiе не состоялось.

Не было никакого сомнѣнiя, что кто-то пустилъ въ залъ газъ, вызывающiй смѣхъ. Но кто?.. Хитлеровцы?.. Католики?.. Не въ мѣру усердный офицеръ Рейхсвера?..

Въ тѣ дни Германiя раздиралась партiйною борьбою, и отъ каждой партiи можно было ожидать такой выходки.

Это было во взбудораженной Германiи, утратившей хладнокровiе и чувство порядка. Но такiе болѣзненные припадки смѣха стали овладѣвать зрителями вездѣ, гдѣ ставили совѣтскiя фильмы. Такъ же точно до неприличiя дико смѣялись въ Парижѣ, на Елисейскихъ поляхъ, гдѣ вздумали показывать «Бурю надъ Азiей», такъ же хохотали на большихъ бульварахъ на «Желтомъ билетѣ«и на «Деревнѣ грѣха». Будто въ видѣ безплатнаго приложенiя къ совѣтской фильмѣ давалась большая порцiя совсѣмъ нездороваго смѣха, послѣ котораго приходилось долго и основательно лѣчиться.

Фильмы «Сов-кино» исчезли изъ репертуара Европейскихъ кинематографовъ.

Эти странныя исторiи не только съ фильмами, но и вообще со всѣми предметами совѣтскаго производства стали происходить повсюду и охватывать положительно всѣ отрасли совѣтской промышленности.

Люди, «покушавшiе» совѣтской свѣжей, или паюсной икры, точно вдругъ приняли здоровую порцiю кастороваго масла. Дѣйствiе бывало почти моментальное, что при многолюдныхъ парадныхъ обѣдахъ и собранiяхъ, съ дамами и барышнями, и въ большихъ ресторанахъ вызывало скандальныя катастрофы. Пробовали посылать жестянки съ икрою на химическое изслѣдованiе, но ничего не могли обнаружить. Такое же дѣйствiе оказывали конфеты «Моссельпрома», консервы фабрики «Пищевикъ», наливки «Старъ», словомъ, все то, что ввозили въ Европу «Аркосъ», всевозможные «Амторги», «Дерутра» и просто совѣтскiя Торгпредства. И не только продукты пищевые были гдѣ-то заражены и испорчены, но были испорчены и такiе, казалось бы громоздкiе предметы, какъ бревна. Ихъ ставили подъ дорогiя механическiя пилы. Пила врѣзалась въ нихъ, какъ въ масло и вдругъ разлеталась на куски, какъ стеклянная. Глубоко въ бревно былъ забитъ стальной клинъ. Совѣтская нефть сама воспламенялась — и были случаи гибели аэроплановъ и подводныхъ лодокъ, были пожары на судахъ и страшныя крушенiя автомобилей. Совѣтская торговля замерла.

У нея оказались «вредители».

И это уже не были вредители инженеры, кого совѣтская власть привлекала къ показательному суду и безпощадно разстрѣливала, это не были маленькiя группы совѣтскихъ ученыхъ, не могшихъ преодолѣть развала совѣтскаго производства, — это были невидимые, неуловимые вредители, вся масса совѣтскихъ гражданъ рабочихъ.

Гдѣ-то … Гдѣ?.. Вездѣ … На промыслахъ и фабрикахъ … Въ упаковочныхъ мастерскихъ … На товарныхъ станцiяхъ … Въ вагонахъ желѣзной дороги, въ товарныхъ складахъ …. Въ пароходныхъ трюмахъ … Въ иностранныхъ складахъ или въ лавкахъ … Чортъ ихъ знаетъ гдѣ.. Возможно — вездѣ — сидѣли люди, такъ искусно портившiе товары совѣтскаго производства, что никто не могъ ихъ поймать. Кто были эти люди? … Ихъ, очевидно, были тысячи … Это былъ весь Русскiй народъ, ненавидящiй лютой ненавистью большевиковъ. Эта ненависть коммунистическихъ рабовъ къ своимъ господамъ не была новостью для совѣтскаго правительства. Оно ее знало. Оно, сознавая ее, обезвредило народъ. Прикрѣпило его къ фабрикамъ и заводамъ, загнало въ крѣпостные кол-хозовъ. Большевики отлично понимали, что народъ ничего не можетъ сдѣлать вреднаго для нихъ безъ основательной помощи извнѣ. Кто-то, значитъ, извнѣ снабжалъ эти тысячи вредителей совсѣмъ особенной, утонченной, еще никому неизвѣстной «химiей». Кто-то снабжалъ политическихъ каторжанъ на лѣсныхъ разработкахъ стальными клиньями и научилъ ихъ незамѣтно загонять въ дерево. Кто-то, притомъ же совершенно невидимый и неуловимый, заграницей ходилъ по кинематографамъ и пускалъ газы. Кто-то подмѣшивалъ къ нефти составъ, заставлявшiй ее взрываться. Этотъ невидимый «кто-то» былъ вездѣ.

Были ли это «капиталисты», вздумавшiе такимъ образомъ бороться съ надоѣвшимъ и подрывавшимъ ихъ торговлю дампингомъ, были ли это «бѣло-бандиты», было это таинственное Братство Русской Правды?.. Совѣтское внутреннее и заграничное Гепеу разрывались на части въ поискахъ виновныхъ. Совѣтское правительство снеслось съ «Intelligence Service» въ Лондонѣ и съ «Suretê Gênêrale» во Францiи, прося ихъ оказать содѣйствiе.

Въ самый разгаръ разслѣдованiй, не приводившихъ ни къ какимъ результатамъ, опытный англiйскiй агентъ, капитанъ Холливель, прилетѣвшiй всего на два часа изъ Парижа въ Лондонъ на аэропланѣ, сдѣлалъ на Downing Street докладъ, гдѣ доказалъ, что между отплытiемъ изъ Сенъ-Назера парохода «Немезида» съ статистами труппы кинематографическаго общества «Атлантида» и событiями, въ корень подрывавшими торговлю и международный авторитетъ Совѣтской республики есть несомнѣнная связь. По его мнѣнiю, — «Немезида» не могла погибнуть. Гибель ея была инсценирована, ибо, если бы въ Атлантическомъ океанѣ погибло такое большое судно, гдѣ-нибудь, въ водахъ ли, на берегу ли, были бы найдены какiе-нибудь предметы съ погибшаго парохода: спасательные буйки, трупы утонувшихъ людей, скамейки, шлюпки и т. п. «Немезида» же исчезла, не оставивъ по себѣ слѣда. По его настоянiю были обысканы острова Галапагосъ. Но и тамъ не было найдено ничего подозрительнаго. Капитанъ Холливель настаивалъ на необходимости во что бы то ни стало отыскать, куда же дѣвались люди такъ таинственно исчезнувшiе.

Докладъ капитана Холливеля произвелъ впечатлѣнiе. Какъ ни мала была группа статистовъ общества «Атлантида», она оказывала большое дѣйствiе. Она разрушала Совѣтскую республику. Въ Европѣ понимали, что гибель большевиковъ въ Россiи могла предвѣщать возстановленiе Россiйской Имперiи. Этого нельзя было допустить. Съ уничтоженiемъ въ Россiи большевицкаго режима падала вся проблема спасенiя рабочихъ Европейскихъ странъ. Они теряли громадную, уже вымирающую страну, подлежащую заселенiю. Еще того болѣе были взволнованы капиталисты и банкиры. Крахъ громадныхъ предпрiятiй, связанныхъ съ совѣтами, пугалъ Европейскiя правительства. Были созваны чрезвычайныя конференцiи для разрѣшенiя вопроса помощи большевикамъ и выручки ихъ.

III

Въ «Запискахъ изъ Мертваго дома» Достоевскаго описана страшная «Николаевская» каторга. Нельзя безъ содроганiя читать эту книгу. Бритыя наполовину головы каторжниковъ, клейменые лбы, спины, исполосованныя ударами палокъ и плетей, рубцы, проступающiе въ банѣ, на пару, какъ свѣжiя раны, звонъ кандаловъ … И за всѣ годы каторги, сколько бы ихъ ни было, человѣкъ ни на одну минуту не остается одинъ … «На работѣ всегда подъ конвоемъ, дома съ двумя стами товарищей и ни разу, ни разу — одинъ» … …"Кромѣ вынужденной работы, въ каторжной жизни есть одна мука, чуть ли не сильнѣйшая, чѣмъ всѣ другiя. Это вынужденное общее сожительство. Общее сожительство, конечно, есть и въ другихъ мѣстахъ, но въ острогъ-то приходятъ такiе люди», — пишетъ Ѳ. М. Достоевскiй, — «что не всякому хотѣлось бы сживаться съ ними, и я увѣренъ, всякiй каторжный чувствовалъ эту муку, хотя, конечно, большею частью, безсознательно.» …Для лицъ образованнаго класса, семейнаго воспитанiя, культуры, если и не очень утонченной, то все-таки не каторжной, ко всему этому прибавлялись совершенно особыя — именно каторжныя, ужасныя, нравственныя мученiя. — …"Скажу одно: — что нравственныя лишенiя тяжелѣе всѣхъ мукъ физическихъ. Простолюдинъ, идущiй на каторгу, приходитъ въ свое общество, даже, можетъ быть, еще въ болѣе развитое. Онъ потерялъ, конечно, много — Родину, семью, все, но среда его остается та же. Человѣкъ, образованный, подвергающiйся по законамъ одинаковому наказанiю съ простолюдиномъ, теряетъ часто несравненно больше его. Онъ долженъ задавить въ себѣ всѣ свои потребности, всѣ привычки, перейти въ среду для него недостаточную, долженъ прiучиться дышать не тѣмъ воздухомъ. Это рыба, вытащенная изъ воды на песокъ … И часто для всѣхъ одинаковое по закону наказанiе обращается для него въ десятеро мучительнѣйшее. Это истина… Даже если бы дѣло касалось однихъ матерiальныхъ привычекъ, которыми надо пожертвовать» …

Но все-таки «Мертвый домъ» былъ прежде всего домъ, и притомъ населенный живыми людьми. Въ немъ были комнаты, или палаты, въ немъ были покои, отдѣльныя кухни и въ нихъ старшiе изъ арестантовъ и надсмотрщики-инвалиды. Въ покояхъ были деревянныя нары, на которыя не запрещалось положить тюфячокъ и подушку, завести себѣ свое одѣяло. У каторжниковъ была собственность — сундучки съ замками, гдѣ хранилось ихъ благопрiобрѣтенное имущество и кое-какой инструментъ, потому что всѣ каторжники въ свободное время, а зимою особенно его было достаточно, занимались своимъ дѣломъ. Они зарабатывали свои деньги. Они были въ теплѣ и сыты. Пища была достаточная и приличная, а хлѣбъ славился и за острогомъ. Они были одѣты въ каторжное платье, они ходили въ ужасную баню, и когда доходило дѣло до какой-то черты — они, — правда, съ опасностью наказанiя — «гуляли», то-есть пьянствовали …

Да … «шумъ, гамъ, хохотъ, ругательства, звукъ цѣпей, чадъ и копоть, бритыя головы, клейменыя лица, лоскутныя платья, все — обруганное, ошельмованное … да, живучъ человѣкъ … Человѣкъ есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его опредѣленiе» …

Въ «Мертвомъ Домѣ«были люди, знавшiе за собою вину, совершившiе преступленiе. Можетъ быть, не сознавшiеся въ немъ, не раскаявшiеся и не раскаянные, какъ они сами про себя говорили: — «мы — народъ грамотный» …, «мы погибшiй народъ …. Не умѣлъ на волѣ жить, теперь ломай зеленую улицу, повѣряй ряды …. Не слушался отца и матери, послушайся теперь барабанной шкуры. Не хотѣлъ шить золотомъ, теперь бей камни молотомъ». Какъ ни куражились они, какъ ни фанфаронили, ни «держали свою линiю», какъ ни форсили — душа ихъ была надломлена преступленiемъ — «арестанты почти всѣ говорили ночью и бредили. Ругательства, воровскiя слова, ножи, топоры чаще всего приходили имъ въ бреду на языкъ. «Мы народъ битый», — говорили они — «у насъ нутро отбитое, оттого и кричимъ по ночамъ» …