Дрожь прошла по ней, колебля легкую ткань рубашки.
- Я не помню так точно дней, - сказала она. - И не помню, чтобы кто-нибудь был со мной, кроме тебя.
- Это был тот день, - начал Ибрайт, и голос его стал громче и жестче, тот день, когда ты заперла дверь перед моей матерью и убила ее. Ох, нет. это слишком... Не могу! - На минуту он отвернулся и оперся на изножье кровати, потом снова выпрямился. - Расскажи, расскажи мне! Расскажи, слышишь? вскричал он, подавшись к Юстасии и хватая ее за свободные складки широкого рукава.
Этот жест и эти слова пробили ту внешнюю оболочку робости, в которую нередко облекаются натуры, по сути своей дерзкие и непокорные, - они достигли неподатливой сердцевины ее характера. Алая кровь залила ее лицо, ранее столь бледное.
- Что ты хочешь делать? - спросила она тихим голосом, глядя на него с надменной усмешкой. - Этим ты меня не испугаешь, но жаль будет, если порвешь рукав.
Вместо того чтобы отпустить, он притянул ее к себе еще ближе.
- Расскажи мне все - все - о смерти моей матери, - проговорил он свистящим, прерывистым шепотом, - а не то я... не то я...
- Клайм, - сказала она протяжно, - неужели ты думаешь, что можешь сделать мне что-нибудь, чего я не в силах вынести? Но прежде чем бить, выслушай. Ударами ты ничего от меня не добьешься, даже если убьешь меня, как оно, вероятно, и будет. Но, может быть, тебе только и надо меня убить?
- Убить тебя! Ты этого ожидаешь?
- Да.
- Почему?
- Только такая степень ярости будет соответствовать силе твоего прошлого горя.
- Ха! Нет, я не буду тебя убивать, - сказал он с презрением, словно вдруг переменив намерение. - Я думал - но нет, не буду. Это значило бы сделать из тебя мученицу, ты тогда будешь там, где она, а я, если бы мог, до конца света не дал бы тебе к ней приблизиться.
- Пожалуй, уж лучше б ты меня убил, - сказала она с унылой горечью. Смею тебя уверить, я не очень охотно играю ту роль, которую мне довелось в последнее время играть на земле. Ты, мой супруг, тоже небольшое удовольствие.
- Ты заперла дверь - ты смотрела в окно - с тобой был мужчина - ты послала ее умирать. Бесчеловечность - предательство - я тебя не трону стань подальше - и покайся во всем!
- Никогда! Буду молчать, как сама смерть, которую я готова встретить, хотя могла бы снять половину твоих обвинений, если бы заговорила. Но какая уважающая себя женщина станет заниматься тем, чтобы выметать паутину из мозгов дикаря, да еще после того, как он так с ней обращался? Нет уж, пусть продолжает свое, пусть думает свои тупые мысли и тычется головой в грязь. У меня есть другие заботы.
- Это уж слишком - но я решил щадить тебя.
- Убогое милосердие!
- Юстасия, честное слово, ты напрасно меня язвишь! Я мог бы ответить тем же, да еще и погорячей. Но хватит. Извольте, сударыня, назвать его имя!
- Никогда, я же сказала.
- Как часто он вам пишет? Куда кладет письма - когда с вами видится? Ах да, его письма!.. Ну? Скажешь ты мне его имя?
- Нет.
- Так я сам узнаю. - Его взгляд остановился на маленьком письменном столике, за которым Юстасия обычно писала письма. Клайм подошел к нему. Столик был заперт.
- Отопри!
- Ты не имеешь права требовать. Это мое.
Ни слова не говоря, он поднял столик и грохнул его об пол. Крышка отлетела, высыпался ворох писем.
- Остановись! - воскликнула Юстасия с большим, чем до сих пор, волнением и шагнула вперед.
- Прочь! Не подходи! Я желаю их посмотреть.
Она оглядела рассыпанные по полу письма, сдержалась и, отойдя в сторону, равнодушно смотрела, как он подбирает их и просматривает.
В самих письмах при всем желанье нельзя было вычитать ничего, кроме вещей вполне невинных. Исключение составлял адресованный Юстасии пустой конверт; почерк на нем был Уайлдива. Ибрайт поднял его и показал Юстасии. Она упорно молчала.