По образу Его: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К счастью, в Англии у меня был замечательный учитель. Он помог мне научиться правильно вести себя в подобных ситуациях. Я подбежал к женщине, отбросил все инструменты, схватил ее за шею и просто изо всех сил нажал на рану большим пальцем руки. Мой палец пережал стенку поврежденного сосуда, и кровотечение остановилось. Но я еще немного подержал палец, пока женщина не успокоилась окончательно. Тогда я снова ввел ей наркоз и зашил рану. Я догадался, что молодой врач рассек зону железы и добросовестно пытался зажать нужный участок, чтобы отделить его от основания железы. Но при этом нечаянно отсек небольшой участок яремной вены!

Критический момент, когда неожиданно случается кровотечение — а такой момент обязательно бывает у каждого врача, — обычно становится для студента моментом выбора: стоит или не стоит ему продолжать овладевать выбранной профессией. Если молодого хирурга в такой момент охватывает паника, то ему лучше перейти в ту область медицины, где наименее вероятно возникновение пугающих ситуаций.

Мой лондонский учитель с величавым именем — сэр Ланселот Баррингтон–Уорд — изо всех сил старался подготовить своих студентов именно к подобным ситуациям. Сэр Ланселот, личный хирург английской королевской семьи, обучал меня детской хирургии. Я был его ассистентом и неоднократно слышал, как он задавал один и тот же вопрос каждому новому студенту: «Какой инструмент Вы станете использовать при сильном кровотечении?» Новичок обычно начинал выдумывать какие–нибудь немыслимые хирургические инструменты. Пожилой учитель лишь хмурился и качал головой. На этот вопрос существовал всего один ответ: «Свой большой палец, сэр». Почему? Палец всегда наготове, он есть у каждого доктора. Именно палец обеспечивает отличное сочетание силы нажатия с мягкостью и податливостью.

Следующий вопрос Сэра Ланселота был таким: «А какой Ваш самый большой враг в случае кровотечения?» Мы обычно отвечали: «Время, сэр». Тогда он спрашивал: «А какой самый большой друг?» И мы снова отвечали: «Время».

Сэр Ланселот терпеливо объяснял нам: пока продолжается потеря крови, время — враг. Секунда за секундой жизнь уходит, пациент становится все слабее и слабее, и наступает момент, когда вернуть его к жизни уже невозможно. Трудно не поддаться панике, не схватиться за щипцы и не пережать кровоточащие сосуды в нескольких местах. Это лишь осложнило бы ситуацию.

Но как только я прижму палец к месту кровотечения, время становится моим другом. Торопиться уже не надо; я могу не спеша подумать, что предпринять дальше. Организм сам уже спешит на помощь: образуются сгустки крови, чтобы заполнить брешь в стенке сосуда. Я спокойно обдумываю и принимаю решение: подготовить пациента для переливания крови, или попросить принести мне специальный инструмент, или позвать ассистента, или увеличить надрез, чтобы получить больший доступ к нужному месту. (Однажды у меня был такой случай: я удалял у пациента больную селезенку, когда неожиданно началось сильное кровотечение. Тогда я продолжил операцию одной рукой, а кулак другой прижал к порезу в сосуде, чтобы остановить кровотечение. Это продолжалось 25 минут. Операция была доведена до конца). Плотно прижатый к месту кровотечения палец — вел икая сила. В это время я могу что–то делать другой рукой, мне может помочь ассистент. Чаще всего оказывается, что делать ничего не надо: кровотечение обычно прекращается.

В такие моменты наивысшего напряжения, когда уровень адреналина резко подскакивает, очень часто я испытываю состояние особого душевного трепета. Я чувствую себя заодно с миллионами живых клеток, борющихся за выживание в кровоточащей ране. Это кажется невероятным, но это так: обычный палец — единственное, что стоит между жизнью и смертью пациента.

Пережив множество подобных ситуаций, не раз испытав сильнейшее напряжение в операционной, каждый хирург ставит знак равенства между кровью и жизнью. Они неразделимы: потеряв одно, вы теряете другое.

Почему тогда христианское понятие о крови противоречит представлениям о ней хирурга?

Прежде всего я должен признать: иногда ассоциации, связанные с христианским символом крови, вызывают у меня неприятное ощущение. Воскресное утро. Я еду на машине из Карвилльской больницы в Новый Орлеан и включаю радио. Слышится тяжелое дыхание пастора, читающего проповедь для прихожан своей церкви. Мрачным голосом он описывает страсти Христовы на кресте. Он объясняет со всеми подробностями, как крест привязывается к спине, кровоточащей от ударов плетей. Приглушенные всхлипывания прокатываются по рядам собравшихся, когда пастор показывает десятисантиметровый шип и демонстрирует, с какой жестокостью солдаты натянули венок из таких шипов на голову Иисуса. Каждый раз, когда проповедник произносит слово «кровь» (которое он как–то особенно растягивает), рассказывая о забивании гвоздей, об ударе копья в бок, создается впечатление, что он испытывает новый прилив энергии.

В течение часа обсуждается тема смерти, нагнетается атмосфера мрачности и беспросветности. Я еду на машине по залитой солнцем Луизиане; по обе стороны дороги величаво прогуливаются белые, будто облака, цапли, ловко выхватывающие добычу из прорытых вдоль дороги каналов. Проповедник просит прихожан вспомнить все до одного свои недавние грехи и подумать о том, как это страшно — грешить, ведь наши грехи привели к кровавой смерти Иисуса на кресте.

За проповедью следует причастие. Я отвлекаюсь от транслируемой по радио службы и задумываюсь над тем, какое понятие мы вкладываем в слово «кровь». Под кровью я подразумеваю не то жидкое темно–красное вещество, которое мы видим в больничных пробирках, а густую алую жидкость, обогащенную протеинами и клетками, за счет которых в моих пациентах поддерживается жизнь. Я задаюсь вопросом: неужели за тысячелетия что–то из этого понятия было утеряно — и что–то существенное? Неужели смысл и значение символа видоизменились? Луизианский пастор акцентировал свое внимание исключительно на пролитой крови — но разве основная идея причастия заключается не в общей со Христом крови?

Уильям Харви, британский ученый XVII века, который существенно изменил наши представления о кровообращении, засвидетельствовал такой медицинский факт: «Кровь обеспечивает не только поддержание жизни в целом. От нее также зависит продолжительность жизни, сон и бодрствование, наши таланты и способности, а также наша сила. Она первой оживает и последней умирает». С медицинской точки зрения, кровь означает жизнь, а не смерть. Она поддерживает каждую клеточку организма, питает ее драгоценными питательными веществами. Когда кровь вытекает, жизнь угасает. Неужели сегодняшняя интерпретация этого символа, как следует из слов радио–проповедника, связана со смертью? Неужели она так сильно отклонилась от первоначального значения?

Мы должны поискать объяснение этого символа не в медицине, а у Иисуса Христа и у авторов Библии. Ведь именно они и ввели его. Для них пролитая кровь могла обозначать смерть («Голос крови брата твоего [Авеля] вопиет ко Мне от земли» — Быт. 4:10). Но до сих пор глубоко в сознании каждого еврея кровь ассоциируется с жизнью. Сам Бог вложил в нее этот смысл. Когда началась новая эпоха земной истории, после Великого потопа Бог приказал: «Только плоти с душею ее, с кровию ее, не ешьте» (Быт. 9:4). Позже в своде законов, данных Моисею и израильтянам, Бог повторил Свой приказ, добавив, что «это постановление вечное в роды ваши». Он объяснил Свой запрет так: «ибо душа вся кого тела есть кровь его» (Лев. 3:17; 7:26–27; 17:11,14; Втор. 12:23).

Ветхозаветные евреи, привыкшие к насильственной смерти и к смертной казни, не испытывали дискомфорта при виде крови. У них не было специальных стерильных помещений для массового забоя овец и другого скота, и каждый еврей много раз наблюдал кровавую смерть животных. Тем не менее любая хорошая хозяйка прежде всего проверяла мясо — не осталось ли в нем крови. Правило звучало четко и ясно: не ешь кровь, ибо в крови — душа. Разрешалось есть только кошерную пищу, т.е. прежде всего надо было удостовериться, что мясо не загрязнено кровью.

Запрет против приема пищи с кровью укоренился очень сильно. Даже тысячу лет спустя, когда апостолы решали, какие из правил обязательны для обращенных в христианство язычников, в список из четырех запретов вошли два, касающиеся крови (Деян. 15:29). Пойдя на уступки в древнем обычае обрезания, апостолы строго стояли на своем, говоря о том, что нельзя пить кровь и есть мясо неправильно забитого скота (из удушенных животных кровь не вытекала)[15].

На фоне этих строгих иудейских правил о крови, можете представить себе, как возмутила всех проповедь Иисуса Христа:

Призыв ко всеобщей безнравственности едва ли стал бы большим ударом для последователей Христа. Слова, произнесенные Им на пике популярности после того случая, когда пять тысяч человек были накормлены Им, теперь стали поворотным моментом в отношении к Нему людей. Евреи пришли в такое замешательство и так сильно оскорбились, что толпа из тысяч человек, неотступно следовавшая за Ним, чтобы насильно возвести Его на царский престол, молча разошлась. Многие самые близкие ученики покинули Его; собственные братья сочли Его сумасшедшим. Стали создаваться заговоры с целью убить Его — на этот раз Иисус Христос зашел слишком далеко.

По крайней мере, до тех первых слушателей дошел весь драматизм ситуации, в которую поставил Себя Иисус Христос. Он разрушил их сложившиеся за четыре тысячи лет ассоциации со словом «кровь». Ни один еврей никогда не питался кровью — это делали только варвары и необрезанные. Кровь обычно лилась перед Богом в качестве жертвоприношения, ради жизни, принадлежащей Ему. И вот Иисус Христос сказал этим людям: «Пейте Мою кровь». Стоит ли удивляться, что после этого евреи рассвирепели, а многие ученики незаметно исчезли?

Возникает вопрос: зачем, зная — а Иисус Христос, конечно же, знал, — какую обиду вызовут Его слова, Он произнес их? Почему Он не провел более приемлемую параллель с еврейской жертвенностью? Если бы Он сказал: «Ешьте Мою плоть, но не пейте Мою кровь» или «Ешьте Мою плоть и разбрызгивайте Мою кровь», слушающие Его не были бы так оскорблены. Но они не осознали бы намерений Христа. Вместо этого Он сказал им: «Пейте».

Христос говорил эти слова не для того, чтобы обидеть, а чтобы осуществить радикальное преобразование символа. Бог сказал Ною: «Если выпьешь кровь ягненка, его жизнь войдет в тебя — не делай этого». Христос сказал: «Значит, если выпьешь Мою кровь, Моя жизнь войдет в тебя — делай это!» Тем самым, Мне кажется, Христос дал нам понять: наш обряд должен служить не только напоминанием о Его человеческой смерти, но и осознанием Его вечной жизни. Мы не можем жить без той пищи, которую дает нам Его жизнь.

«Евхаристия» (или Вечеря Господня, или Святое Причастие), берет свое начало с последней ночи Христа, которую Он провел со Своими учениками накануне распятия. Там, в душной комнате, окруженный испуганными учениками, Иисус впервые сказал слова, которые потом повторялись миллион раз: «Ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 26:28). Христос велел Своим ученикам пить ви. но, символизирующее Его кровь. Это подношение должно быть не просто разлито, но выпито — проглочено. Он еще раз повторил эти поразившие всех слова: «Пейте из нее все» (Мф. 26:27).

В этот же вечер Христос использовал еще одну метафору, видимо, чтобы разъяснить значение разделенной между всеми крови. Он объявил: «Я есмь Лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:5 — сравните со словами из Ин. 6:56). Под сенью покрытых виноградниками холмов, окружавших Иерусалим, ученикам нетрудно было постичь смысл этой метафоры. Виноградная ветвь, лишенная питания, поступающего от лозы, становится чахлой, сухой и безжизненной, негодной ни на что другое, кроме как на растопку. Только в неразрывной связи с лозой веточка может расти, цвести и плодоносить.

В ту последнюю ночь, несмотря на неотвратимость смерти, за ужином, давшим начало церемонии причастия, возник образ жизни. Для учеников вино символизировало Его кровь, которая вливала в них такую же силу, как живительная влага виноградной лозы[16].

Если я правильно понял смысл изложенного выше, то он полностью совпадает с моим врачебным опытом. Неправда, что кровь символизирует жизнь для хирурга и смерть для христианина. Кроме того, мы садимся за стол, чтобы принять участие в Его жизни. «Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие; ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем» — наконец–то смысл этих слов стал понятен. Иисус Христос пришел не только для того, чтобы показать нам, как надо жить. Но, главное, для того, чтобы дать саму жизнь. Духовная жизнь — это не что–то бесплотное, витающее вдали от нас. Чтобы обрести ее, мы должны упорно трудиться. Она — в нас. Она наполняет нас, как кровь наполняет каждое живое существо.

Богослов Оскар Кульман в книге «Поклонение в раннехристианской церкви» по–новому истолковывает событие, которое давно не дает покоя исследователям Библии. Он говорит о первом чуде Иисуса — о превращении воды в вино на брачном пиру в Кане. Кульман утверждает, что это чудо или «знамение», как и все остальное в Евангелии от Иоанна, имеет глубинный духовный смысл. Сочтя ключевыми слова Иисуса «Еще не пришел час Мой» (Ин. 2:4), богослов делает вывод: Господь говорит здесь о новом завете, который еще придет во Христе. Как хлеб, о котором написано в главе 6 Евангелия от Иоанна, связывается с Последней Вечерей, так и вино вполне может служить указанием на вино Тайной Вечери.

Пусть богословы судят о правильности выводов Кульмана. Но если они верны, то место для чуда выбрано на редкость удачно: величайший символ дается людям на брачном пиру, под звуки радостной музыки и смех гостей, звяканье стаканов, громкие восклицания родственников. Люди вместе пьют вино, которое символизирует кровь Христову, и эта картина гораздо лучше соответствует духу евангелий, чем заунывные проповеди, которые я слушаю по луизианскому радио. Евхаристия, служащая нам напоминанием о смерти Христовой, — это своеобразная здравица Во славу Жизни, которая победила смерть и теперь предложена Каждому из нас.

6.

Очищение

Я поднимаю воротник пальто и втягиваю голову в плечи. Дует мокрый ветер. Снег постепенно превращает уставший Лондон в подобие рождественской открытки в диккенсовском стиле. Пустая улица. Я остановился под старинным фонарем и посмотрел наверх. Подсвеченные снежинки похожи на бесконечный дождь электрических искорок. Они опускаются вниз и укрывают канализационные люки, тротуар, машины, водостоки белым искрящимся мягким покрывалом.

Издалека слышна музыка — приглушенные звуки духовых инструментов и нечто, напоминающее человеческие голоса. И это в такую ночь? Я иду в направлении звуков. С каждым шагом музыка становится все громче и громче. Я заворачиваю за угол и вижу: это оркестрик Армии спасения. Мужчина и женщина играют на тромбоне и трубе. Я поеживаюсь, представляя, каково в такой холод прижимать к губам холодный металл. Трое других, видимо, новенькие, вдохновенно поют гимн на слова Уильяма Каупера[17].

[15] Любопытный факт: в наши дни даже христиане — сторонники буквального понимания текста законов — игнорируют этот особый наказ ветхозаветной церкви.

[16] Первые христиане, по–видимому, правильно поняли значение этих слов: во время праздников, посвященных Телу и Крови Христовой, они неизменно прославляли воскресшего Христа. Они не старались увековечить память о Вечере Господней, являвшейся просто пасхальным ужином, на котором Иисус разделил рыбу и разломил хлеб между всеми учениками. Произведения искусств, представленные в протянувшихся на сотню километров коридорах римских катакомб, наглядно иллюстрируют эту мысль. Ни на одной из двадцати тысяч фресок, нарисованных художниками–любителями на каменных стенах, не присутствует тема смерти или креста. Если на картине запечатлена Вечери Господня, то на столе всегда присутствует рыба — символ жизни.

[17] Уильям Каупер (1731—1800) — английский поэт. Одной из первых его публикаций был сборник гимнов, написанных в сотрудничестве с известным сочинителем гимнов Джоном Ньютоном. Гимн «Бьет фонтаном ярким кровь» был сочинен в 1771—1772 гг. (прим. перев.).