Взошел странник, сел на лавку. Угощает его вдова, а сама пытает – откуда да куда, не слышал ли про счастье: лежит, говорят, оно в океане, под горючим камнем.
Странник наелся, напился, ложку положил и спрашивает:
– Ну, а ты, милая, все – маешься?
Забилась Акулина на лавке.
– Такая маета – сказать не можно: сушит змей[63] белое мое тело, сосет сердце, ночи до утра глаз не смыкаю, а в полночь свистнет над крышей, рассыплется искрами и встанет на дворе – не зверь, не человек…
Улыбается странник, светятся глаза его.
– Силен враг, Акулина, трудно тебе, трудно. А ведь свистнет – опять побежишь?
Заголосила Акулина:
– Страшно мне, ночь придет, сама ко врагу потянусь, а днем руки бы на себя наложила.
Погладил ее по голове странник, и затихла молодая баба.
– Тетенька Акулина, – позвал в окно девичий голосок, – на посиделки тебя кличут, пойдешь?
А там поглубже заглянул любопытный глаз.
– Ты и странника приводи, сказку скажет!
Рассмеялась и убежала, а странник говорит:
– Что же, Акулина, пойдем, куда зовут.
Акулина ушла за перегородку прибираться, а странник у окна запел:
Слушает, вздыхает Акулина за перегородкой; прибралась, вышла, – красивая, глаза мрачные.
– Ну, пойдем, странник.
Пришли на посиделки.
А там народу набилось, как грибов в лукошко; тренькают на балалайке, подплясывают, подпевают, шутки шутят, и в сенях, и на лавках, и на печи – понабились.
Странника отступили, просят.
– Спой нам, скажи сказку.
Странник сел у двери и запел опять про то же:
Пригорюнились девицы, подсели к парням. Кто с печи голову свесил, кто с полатей. Расселись парами – стало тихо. Одна Акулина без друга, как куст обкошенный. Сдвинула брови, белая кипень,[65] стоит посреди избы, под сарафаном грудь ходуном ходит.
– Акулина, Акулина, обойдись, – говорит странник.
А у нее глаза уж как озеро. Дрожит дрожью.
В это время просвистел за окном змеиный свист.
Дрогнула Акулина и – к двери.
– Не ходи, Акулина!
– Пусти!
[63] …Сушит змей… – Писатель воспользовался мотивом народных быличек о любовной связи вдов с летающим змеем.
[65] Белая кипень (кипень) – белая пена; здесь – бледность в лице от волнения.