— Это в Библии написано. Он там всю воду в вино превратил.
— Здорово. А мой старик так не могет.
— Твой старик вообще ничего не могет.
— А почему нельзя говорить «жопа»?
— Потому что нельзя.
— У Иисуса тоже была жопа.
— Зато он про нее не говорил.
— Ты откуда знаешь?
— Он точно говорил «попа».
— А вот и не говорил. Он говорил на идише.
— Ты козел.
— А эта гнида в воскресной школе сказала нам, что дождь — это слезы ангелов. Над чем им, к дьяволу, плакать?
— Это потому, что уроды вроде тебя задают тупые вопросы.
— Думаете, бога уже все достало?
— Это еще почему?
— Ну, всякие там молитвы и вопросы…
— Если бы я был бог, я бы заставил всех смеяться.
— Если бы ты был бог, тебе бы не нужно было никого заставлять.
— Ефли бы я был бок, я бы фтукнул их па галаве молнией!
— А у меня идея…
— Бог сотворил чудо!
— Да пошел ты. Давайте сделаем новую церковь!
— У нас че, блинский зафиг, старых мало?
— Не, я хочу сказать, чтобы никаких молитв и никаких псалмов. Мы все будем рассказывать анекдоты про Старого Ника, а его от этого будет корежить.
— Ага, новая смеховая церковь!
— Во будет круто! Смеховая церковь!
И так далее, и тому подобное… Час за часом, день за днем, год за годом. Разговор сверкал и вспыхивал, будто летние молнии, рассеивая тьму, переплавляя философию, теологию, жизненный опыт во что-то такое, с чем можно было жить. Именно до этого была так жадна Анна. Звучит, пожалуй, не очень, но именно из этой руды появлялось золото. Одно было ясно. Капитанша умерла, и, как она сама прокомментировала бы это событие: «А, ладно, такова жизнь!». Быть мертвым представляло собой еще один жизненный факт. Потусторонняя жизнь, в свою очередь, тоже была фактом, хотя и нежизненным.
В ночь после похорон Капитанши меня разбудил отчаянный плач, доносившийся с той стороны занавески. Я пошел к Анне и стал баюкать ее на руках.
Первое, о чем я подумал, был банальный кошмар, второе — скорбь по Капитанше. Я качал ее на руках, издавая неопределенные ласковые звуки, долженствующие убедить ее, что «все будет хорошо». Желая утешить, я крепко прижал ее к себе, но она яростно высвободилась и встала на кровати во весь рост. Такое развитие событий меня несколько обескуражило и даже испугало. Я не знал, что делать. Я встал и зажег газ. Что-то у меня внутри было сильно не так. Анна стояла в кровати, глядя на меня дикими, широко распахнутыми глазами, слезы бежали у нее по щекам, а обе ручонки были прижаты ко рту, словно в попытке заглушить крик. Мир будто пропал для меня, растворившись в полной бесформенности; знакомые предметы вдруг кинулись врассыпную, и их засосало в водоворот бесконечности.
Я хотел что-нибудь сказать, но в голову ничего не приходило. Это был как раз один из тех бессмысленных моментов, когда мысли несутся вскачь, а тело упорно не догоняет. Я хотел что-нибудь сделать, но все мои члены будто заморозило. Больше всего меня напугало то, что Анна меня не видела, для нее меня здесь не было, и я ничем не мог ей помочь. Я заплакал; не знаю, плакал ли я по ней или по себе. Какой бы ни была причина, горе затопило меня с головой. И вдруг там, в тонущей в слезах глубине, я услышал Аннин голос: