Здравствуйте, мистер Бог, это Анна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот-вот! — вторила мне она.

Мы помчались домой по длинной торговой улице, ныряя и лавируя между лавками и телегами, с которых продавали всякую всячину. Я так ее и не поймал. Она была значительно меньше меня и легко продиралась через такие места, в которые я не мог протиснуться чисто физически или, если уж на то пошло, и умственно тоже.

Позже вечером мы сидели на стене, ограждавшей железнодорожное полотно, и смотрели, как мимо проносятся поезда. Я спросил:

— Это и было одно из твоих знаменитых стеклышек?

Она издала некий звук, который я истолковал как «да». Помолчав немного, я продолжал:

— И сколько у тебя таких стеклышек?

— Несколько миллионов, но они все для игры.

— А есть такие, от которых ты не можешь избавиться?

— Я уже.

— Уже чего?

— Избавилась от них.

Тон спокойной констатации факта, которым она это сказала, заставил меня проглотить свою следующую фразу. В голове у меня жужжали всякие поучительности типа «Гордыня всегда предшествует поражению» или «На тех, кто слишком в себе уверен, дьявол воду возит». Как настоящий взрослый, я чувствовал, что должен малость сбить с нее спесь, чтобы она не разбрасывалась такими сентенциями. В конце концов, я желал ей только добра, и это единственная причина, по которой я был готов читать ей проповеди. Я хотел сказать ей это только ради ее же блага. Это был мой долг, и я чувствовал, как внутри разливается теплое и уютное осознание собственной праведности. На этот раз ангел пролетел своей дорогой, забыв стукнуть меня по кумполу, и я был во всеоружии. Впереди зажегся зеленый свет, дорога была открыта. Жаркое моих банальностей, поговорок и «просто добрых советов» дошло до стадии «вращать быстро, подрумянивать равномерно», и я уже открыл рот, чтобы извергнуть на нее поток вселенской мудрости… Проблема в том, что мудрость почему-то не желала извергаться, и вместо этого я неожиданно для себя спросил:

— Ты думаешь, ты знаешь больше, чем преподобный Касл?

— Нет.

— А у него есть стеклышки?

— Да.

— А как получилось, что у тебя их нет?

Маневровый паровоз зашевелился в темноте, испуская облака пара и надрывно воя; пара предупредительных свистков, ревматический визг суставов, и он толчком тронулся с места. Вагоны встрепенулись, ожили и передали дальше по линии понятный только своим сигнал: «Дин-дон-банг-бинг-бонг-банг-ти-кланк». Он дошел до конца состава, и обратно к паровозу вернулось сообщение: «О'кей, мы проснулись, все наши на месте, кончай орать». Я усмехнулся при мысли, что паровоз чем-то похож на Анну. Оба они действовали одинаково — паровоз толкал вагоны, а Анна подталкивала меня, чтобы я задавал вопросы, на которые ей хотелось ответить.

Ей не нужно было обдумывать ответ на мой вопрос: «Как получилось, что у тебя нет стеклышек?» Он был готов уже давно и ждал только подходящего момента, чтобы достичь моих ушей. Делать из него проповедь она тоже не стала, а просто сказала:

— Это потому, что я не боюсь.

Ох, наверное, эта фраза из тех, которые можно услышать реже всего. Потому что в ней-то все и кроется. Потому что сказать такое — дорогого стоит, потому что цена отсутствия страха — вера. Ага, вот вам и вера. Что за слово! Это больше, чем доверие, больше, чем безопасность; она не имеет ничего общего с неведением, но и со знанием тоже, если уж на то пошло. Это умение отказаться от «Я — центр мироздания» и передать полномочия другому. Анна поступила крайне просто — она слезла со стула и предложила мистеру Богу сесть. И я знал это всегда.

Мне нравится математика. По мне, так это самое прекрасное, волнующее, поэтичное и совершенное из всех занятий. В течение многих лет у меня была любимая вещь, игрушка, о которой я любил думать и которая будила во мне всяческие идеи: очень простая штуковина, два кольца из тяжелой медной проволоки, соединенные друг с другом наподобие звеньев цепи. Я так часто играл с ней, что подчас не осознавал, что верчу ее в руках. По случаю именно в тот момент я держал ее так, что кольца оказались друг к другу под прямым углом.

Анна показала на одно из колец и заявила:

— Я знаю, что это такое. Это я. А это мистер Бог, — добавила она, указывая на другое. — Мистер Бог проходит через самую середину меня, а я — через самую середину мистера Бога.

Так оно и было. Анна быстро усвоила, что ее настоящее место — в сердце мистера Бога, а его настоящее место — в ее сердце. Это не самая простая мысль, чтобы сразу свыкнуться с ней, но она становится все приятнее и приятнее, и Аннино «потому что я не боюсь» было безупречным ответом на вопрос. В этом был ее стержень, ее представление о том, как устроен мир, и я завидовал ей.

Но иногда, хотя и не так уж часто, Анна оказывалась совершенно беззащитной. Однажды мне случилось видеть, как полная ложка сладкого пудинга с изюмом и яично-молочным кремом застыла у нее в руке, не дойдя до рта. Вот как это случилось.

У мамаши Би была лавка, где продавали пудинг. Мамаша Би была настоящим чудом природы: в лежачем положении она оказалась бы выше, чем в стоячем. Подозреваю, это из-за того, что она питалась исключительно собственными пудингами.

Мамаше Би удалось сократить словарный запас английского языка практически до первобытной лапидарности. Она оперировала всего двумя фразами: «Чего вам, голубчики?» и «Это ж надо!» Недостаток мелодий в языке она с лихвой компенсировала оркестровкой. Ее «Это ж надо!» могло выступать в самых различных аранжировках, выражая удивление, негодование, ужас и любое другое чувство или даже комбинацию чувств, подходящих к ситуации. Когда мамаша Би скрипела свое: «Чего вам, голубчики?», за просьбой продать «два мясных пудинга и два гороховых», как правило, непременно следовало что-нибудь заговорщическое, вроде: «Слышали, что отколола старшенькая миссис такой-то?», в ответ на что следовало неизменное: «Это ж надо!» Старшенькая миссис такой-то могла внезапно скончаться, и тогда «Это ж надо!» было прилично задрапировано в черное; старшенькая миссис такой-то могла сбежать с жильцом из верхней квартиры, и в «Это ж надо!» явственно слышалось «Я так и знала!», но так или иначе это всегда было «Это ж надо!». Что касается «Чего вам, голубчики?», то здесь мамаша Би снобом не была. «Чего вам, голубчики?» в равной степени могло относиться к шестнадцатистоуновым докерам,[20] священнослужителям, вагоновожатым, детям и собакам. У Дэнни была теория, что мамаша Би за свою жизнь съела так много жирных пудингов, что голосовые связки у нее окончательно заплыли, и единственное, что еще как-то могло пробиться наружу, было «Чего вам, голубчики?» и «Это ж надо!».

В лавке у мамаши Би продавались пудинги на любой вкус: мясные, на нутряном сале с фруктами или без, пышки с фруктами или без… короче, мамаша Би продавала все мыслимые разновидности тяжелых и сытных пудингов. Соусы выдавались бесплатно как поощрение за покупку ее стряпни: джем, шоколадный соус, молочно-яичный и всякие прочие поливки в больших котлах. Единственное, что нарушало безмятежное счастье этого пудингового рая, так это уличные мальчишки, которые с завидной регулярностью пытались стянуть плохо лежащий кусок пудинга. Происходило это пару-тройку раз в час. Мамаша Би снимала с места все свои двадцать стоунов[21] и с грохотом опускала половник на то место, где только что была маленькая ручонка, причем последняя всегда успевала заблаговременно убраться. В обращении с половником в качестве оружия мамаша Би была, к сожалению, несильна. Каждый его взмах не только грозил гибелью любому, кто не успеет увернуться, но и обдавал всех вокруг душем из последнего соуса, в котором тот побывал. Кроме того, его приземление наносило непоправимый урон ни в чем не повинным пудингам на прилавке. Те, кто в курсе, всегда старались стоять подальше (просто так, на всякий случай) или сидеть на стульях, которые «имелись внутри», как гласило объявление на витрине.

В тот вечер, когда случился достопамятный эпизод с ложкой, мы как раз сидели за столиком. Нас было шестеро: Анна и два ее приятеля по имени Бом-Бом и Тик-Так, Дэнни, юная французская канадка Милли и я. Мы уже победили гороховый пудинг, бифштекс и пудинг с почками и готовились приступить к вареному пудингу с изюмом, когда за соседний столик плюхнулись двое молодых людей в форме — это были французские matelots.[22] Я не знаю, что вызвало это замечание, и не подпишусь, что воспроизвожу его правильно, но оттуда неожиданно раздалось:

[20] То есть к докерам, весящим больше 100 кг.

[21] Примерно 127 кг.

[22] Матросы (фр.).