Черная река. Тоа-Тхаль-Кас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Британской Колумбии имеются богатые возможности добычи первоклассного меха, но рынок определяется модой, а за модой, как известно любой моднице, трудно угнаться. По мне, так нет ничего лучше бобровой шубки с серебристым отливом, но стоит измениться стилю прически и платья, и в моду вполне могут войти длинношерстные меха таких зверей, как лиса, койот, волк, рысь или скунс [19]. Норка [20] нынче считается молодежным мехом. Женщины постарше носят «соболя», как скорняки называют нашего пекана — свирепого зверька раза в три покрупнее куницы [21]. Пекан убивает дикобраза мигом, так что тот его и кольнуть не успевает, и рыскает по кронам деревьев за белками — своей главной добычей. Особенно ценится темный мех самок, которые примерно вдвое меньше самцов. Что касается куницы, то она вполовину меньше норки. В наших краях куницы обычно темно-коричневые с рыжим пятном под подбородком. Попадаются и зверьки красивого рыжего оттенка с белым пятном, а также серебристо-серые, шоколадные, почти черные или смешанной расцветки. Эти опрятные животные — лютые враги мышей. Их очень легко приручать. Одна куница вселилась ко мне в лесную избушку, вернее, я к ней вселился. Так или иначе через несколько дней она без особого приглашения являлась к обеду и смело вскарабкивалась ко мне на плечо.

В Назко хорошо побывать весной, в так называемый «шаманский сезон», когда здесь особенно живописно и ощущается атмосфера праздника. К Полу съезжаются индейцы из Бэцэко, Клускуса, Улькатчо и множества других мелких резерваций со всего обширного края, в воздухе стоит едкий запах сырых шкур. Гости приезжают и с Алексис-Крик, и из Редстоуна, и с озера Анахим, и в фактории становится людно и весело.

Индеец карьер и чилкотин — шутник в маске простака. С невиннейшим выражением он подшутит над белым, заставит того попасть впросак, а потом будет хвастаться, как превзошел белого смекалкой и знанием жизни. Уже первые белые, путешествовавшие в наших краях, отмечали эту черту здешних индейцев. Сегодня одна из любимых забав — подшутить над скупщиком шкур Полом. Индейцы по натуре общительны, и мы забываем, какая трудная жизнь у большинства из них, сколь мизерны их земные богатства. Всякому, кто сюда приезжает, индейцы обязательно дают прозвище, иногда лестное, иногда не очень, но всегда такое откровенное и меткое, что от него не отвяжешься. Тому, кто прибыл из более цивилизованных мест, к здешним нравам удается привыкнуть не сразу.

Моя первая поездка в глушь пришлась на начало ноября. Погода стояла хорошая, солнечная, хотя термометр почти каждый день показывал ниже нуля. Прошло несколько снегопадов, лужи на дороге к Назко замерзли, и проехать машиной было можно. На выбеленном бревенчатом здании фактории Пола развевался флаг, а рядом, у коновязи, стояла груда растрепанных индейских лошадок. Через час станет темно и холодно. Отопление в машине отказало, и я решил зайти в факторию, а заодно и познакомиться с хозяевами. За прошедшие восемь часов я не встретил ни души, не считая лосей, и был не прочь почесать языком.

Вхожу. Впотьмах беглый взгляд различает пять-шесть мужчин-индейцев, двух дам того же племени и двух-трех не поддающихся описанию белых пастухов, в разнообразных позах восседающих вокруг пузатой печурки. Ощущение такое, будто здесь происходит нечто сугубо мрачное, составляют заговор против человечества или что-то в этом роде, но что именно — ни по одному лицу не прочтешь.

Пол стоял за прилавком, как церемониймейстер, с ангельской улыбкой на круглом лице, но, глядя на его иссиня-черные волосы, остриженные почти наголо, невольно хотелось спросить, с какого из царских рудников попал сюда этот беглый каторжник. На нем был свисающий до колен синий шерстяной свитер домашней вязки, весь в разноцветных штопках, с которыми у его владельца, вероятно, было связано немало трогательных воспоминаний, на плохо пристегнутых подтяжках болтались штаны, а из прорех высовывались грубошерстные кальсоны. Одна из индианок хихикнула. Отрешившись от всего мирского, Пол обратил свои серые глаза кверху, словно ожидая появления некоего эфирного создания из дыма, заполнявшего пространство меж потолочных балок. Наконец он, очевидно, получил благословение свыше, кадык у него задвигался («Вылитый монах», — подумал я), и, не вынимая рук из карманов, вопросил:

— В какие края путь держите?

В гулком басе, как в отдаленных орудийных раскатах, слышался не столько вопрос, сколько недоброе предвестие. У меня учащенно забилось сердце: речь явно шла не меньше чем о спасении или погибели моей души. Я поторопился поэтому заговорить о более близких своих целях, хотя и сомневался, что они могут интересовать моего судию или кого-либо из его архангелов. Я сообщил ему, что Фред Рудин, почтмейстер из некоего населенного пункта под названием Назко, пригласил меня к себе на ферму и что я везу с собой мешок с почтой, который сейчас у меня в «пикапе», что, мол, если кто хочет, то, милости просим, можете получить свою почту прямо здесь.

Слой дыма навис над глубокомысленным молчанием. В брюхе печки забурчала сосновая чурка. Индианки перешептывались на своем говоре, одна из них пощупала мою куртку. Первым нарушил молчание белый пастух, но вскоре я ушел, почувствовав, что перекрестный допрос грозит затянуться.

— Как бы тебе не застрять на этой дороге, — напутствовал он меня, когда я направился к выходу.

— Да-а, — протянул другой. — Последний, кто туда поехал, так и не вернулся.

В конце концов я все-таки добрался до фермы Рудина, до которой, как выяснилось, оставалось от силы шесть километров, и заночевал там. Я был до краев полон лосиным мясом, чаем и домашним хлебом, но не мог успокоиться. Дважды я поднимался с постели поглядеть на небо. Больше всего я боялся, что дом Рудина занесет снегом и придется зимовать в этих глухих местах.

Ранним утром на следующий день я увидел, что небо недолго продержится чистым. Я попал в суровые и мрачные места. Но мне все же хотелось напоследок отведать кофе этого чудотворца, который, по слухам, подавал его с нью-йоркскими сливками, а заодно проверить его мехоторговую отчетность.

Рудин спросил, не подброшу ли я в Кенель одного клускусского индейца, некоего Тома Баптиста, который едет к жене в больницу. Прежде чем согласиться, я не без опаски присматривался к Тому. Когда мы допили кофе, Том сказал:

— Пошел снег на Горе. Большой снег. Лучше отрываемся отсюда, быстро!

Через Гору мы покатили во весь опор, и я чувствовал, что наша машина последняя на этой дороге в нынешнем году, точнее, в ближайшие шесть месяцев. Большую часть пути Том молчал. На нем был армейский китель с боевыми медалями: он только что демобилизовался. Как часто бывает, возврат к жизни, которую он покинул мальчиком, сопровождался неурядицами и внутренним разладом.

Мы со Слимом заехали к Полу, чтобы за обедом поговорить с ним о нашем походе. По его сведениям, Джимми Лонг Джон и индеец-мессю с озера Тателькуц несколько недель назад ездили верхом по дороге к Чайни-Фолз и рассказывают о больших завалах бурелома у Сухого озера, в южной части Пустыни. Над восточной оконечностью озера Тайттаун пронеслась буря, которая повалила обгоревшие во время пожара деревья. Не беда! Насколько я знаю, Слиму случалось держать в руках мотопилу, да и самому мне невредно будет поупражняться.

— Хитроголовые эти индейцы, — сказал Пол. — Они давно ждут, пока кто-нибудь проедет, расчистит дорогу. Завтра по мокассинному телеграфу все дойдет уже до Клускуса, а послезавтра до Улькатчо. А потом они специально поедут этой дорогой, чтобы посмотреть, как вы там поработали, и над вами же посмеются.

Большинство индейцев в Назко были заняты на уборке сена. Пол послал верхом на луг мальчишку-индейца сказать, что Маленького Чарли Кремо зовут к иным подвигам. Было решено, что мы со Слимом доедем до верхнего моста через Черную, поставим палатку и начнем рыбную ловлю. А Маленький Чарли тем временем доставит свою упряжку с фургоном и отдельно лошадь под седлом к ручью Хуси, иначе Прорубному, где мы и соединимся с ним на следующее утро.

ТОА-ТХАЛЬ-КАС

Самая высокая точка бассейна реки Черной (2401 метр) находится в юго-западной его части. Это гора Далекая в хребте Ильгахуц. Вторая по высоте вершина — Даунтон (2367 метров) — в ближайших к востоку горах Итча (так называемый Арочный хребет). Увенчанные снегом гряды потухших вулканов имеют причудливые очертания. Ильгахуц более изрезан, чем Итча, но оба хребта ни капли не похожи ни на ровный и массивный Скалистый хребет, ни на изломы и зазубрины Берегового хребта, откуда Черная берет начало. Округлые вершины Берегового возвышаются над окрестной равниной метров на девятьсот. Среди них есть очень крутые, есть глыбы с почти плоским верхом и чуть ли не отвесными стенами, есть и такие, на которые можно взобраться по пологим открытым склонам или по поднимающимся рядами складкам лавы. Правда, порой за гребнем такой горки можно ухнуть с обрыва метров на сто вниз, в каньон или долину.

На высоте 2665 метров перемычка (проход или седловина на водоразделе между системами) отделяет друг от друга две цепи куполообразных гор. Через этот водораздел, тянущийся от ручья Пэн-Крик на севере до Штопорного ручья на юге, по так называемому Арочному перевалу проходит лошадный большак от Черной к озеру Анахим. Посреди перевала, на маленькой колючей ели, кто-то позаботился повесить жестяную кружку и штопор для путников, желающих промочить пересохшее горло.

Туристские инструкции учат не ходить в одиночку, но я не считаюсь с этой заповедью и часто один с комфортом располагаюсь лагерем здесь на перевале. Стреноживаю лошадей, снимаю с дерева штопор и кружку, достаю бутылочку красного «Сент-Рафаэль», распаковываю сухари, масло, рокфор, свою трубку, брусок мыла «Слоновая кость» и иду прогуляться к востоку, где сквозь прогретые солнцем скалы просвечивает вода. Купель; если только ее не покорежили медведи, наполнена тепловатой водой: снег выпадает здесь порой и в разгар лета. Но мне нравится помокнуть в воде, наслаждаясь одиночеством, расслабиться и с ощущением покоя и довольства понаблюдать, как солнце съезжает вниз за гору Каппан, мимо белых вершин на западе.

У Пэн-Крик от большака отходит на юго-запад колея, которая вьется вдоль западного рукава ручья по подножию северного склона горы Скот. Пропетляв сквозь сердцевину хребта Ильгахуц, эта дорога на западе сворачивает вверх и соединяется с тропой, ведущей к реке Дин.

Недалеко от Арочного перевала, у восточного рукава Штопорного ручья, начинается тропа, ведущая в глубь Арочного хребта. Она пересекает верховья реки Чилкотин, спускается к Бэцэкской лощине и к истоку реки Бэцэко, а затем идет вдоль реки до озера Верша и дальше к Назко. От озера Анахим этим путем иногда гоняют стада, хотя это чуть ли не самый длинный и наверняка самый гористый гуртовой перегон в Северной Америке.

Примерно от озера Итча до Бэцэкской лощины на много километров простираются альпийские луга. Их растительный покров резко отличается от флоры на остальной части плоскогорья. Около четырехсот квадратных километров лугов сплошь покрыты каким-то одним видом травы, растущей пучками. Среди сверкающих струй по склонам и долинам разбросаны бриллиантовые зеркальца горных озер и озерков водораздела, в которых четко отражается красота окрестностей. Они обрамлены контрастным узором из пышных трав, цветов и кустарников. Небо здесь синее, а воздух благоуханнее, чем внизу. Но жителю равнины недостает привычных вех, и все расстояния и размеры представляются большими, чем на самом деле. Когда в поле зрения появляется олень или лисица, то сперва они кажутся гигантскими, а потом соображаешь: это из-за того, что деревья карликовые. Это страна и великанов, и лилипутов.

Расположенный на восточном склоне Арочных гор, этот край защищен от тихоокеанских бурь, но беден дождями, а зимой, вероятно, крепко страдает от налетов ветра-чинука. Здесь бродят гризли необычной расцветки. В большом количестве водятся лоси и олени, начинают вновь появляться и карибу [22], но нет никаких признаков оленей вапити [23] и коз, которых, вероятно, когда-то было много на этих лугах.

Северо-западная часть водораздела имеет совсем другие черты, и места там еще более дикие. От Базальтового озера возвышенность с расплывчатыми очертаниями поднимается к северо-востоку вдоль холмов Наглико, лежащих километрах в пятнадцати к северу от Черной, обтекает гору Цача и наконец доползает до горы Дэвидсон (1853 м) в хребте Фони. Невысокий водораздел разделяет бассейны Черной и Нечако в полутора километрах севернее Верхнего Ючиникского озера, поднимается все выше до горы Куйякуц (1782 м) в хребте Нечако, а затем в сорока километрах еще дальше по прямой на север подходит к верховьям реки Ючинико. Большинство этих гор имеет закругленные вершины, возвышающиеся над Нечакским плоскогорьем на шестьсот метров. Сама река Черная берет начало в горном озере на высоте 1950 метров на северных склонах горы Далекой, которое на старинных картах так и называется Далеким озером. Голубые воды реки — смесь талого снега и кристально чистых ключей — текут сначала пятнадцать километров на север, а затем, изгибаясь меж лугов и болот, подходят к первому крупному притоку — ручью Ульгако, что на языке карьеров означает «ветвистый ручей». Ульгако берет воду из двух озер: Элигут (Игловетвистое) и Базальтовое — в полутора километрах дальше к западу. От перевала, разделяющего бассейны рек Черная, Дин и Нечако, до реки Фрейзер, куда впадает Черная, по воздуху 185 километров, но для форели этот путь в два раза длиннее. В июле 1793 года первопроходец Александр Макензи прошел к Тихому океану через этот неизведанный край по течению Черной, которую он назвал рекой Западного пути. Как ни странно, эта река — первый открытый белыми выход к Тихому океану — до сих пор остается наименее изученной.

Вода в Черной (по-индейски Тоа-Тхаль-Кас) действительно кажется черной, как из-за того, что большинство ее притоков собирает воду с топей и болот, окрашивающих и воду и само русло в темный цвет, так и потому, что во многих местах русло сложено черными вулканическими породами. В некоторые годы в конце августа или в начале сентября такие притоки, как Клускус, становятся ярко-зелеными из-за бурного цветения водорослей и из-за пушистых семян тополя, которые ветер наносит в воды клускусских озер. Водоросли длинными прядями тянутся по течению Клускуса, но ярко-зеленая окраска редко держится долго, причем вода не перестает быть пригодной для питья. Содержание кислорода из-за водорослей, конечно, снижается, но не настолько, чтобы повредить здоровью рыбы, а бобры здесь чуть ли не самые крупные и темные по всей Северной Америке. Влившись в Черную, вода притока сразу светлеет, точно при кипячении. То же действие оказывают на нее и первые осенние заморозки.

Главная долина Черной имеет в основном северо-восточное направление с уклоном к северу, как и большинство притоков Фрейзера, впадающих севернее ручья Риски-Крик. Когда-то в далеком прошлом все реки и ручьи к северу от древнего водораздела у Риски-Крик и к западу от Уильямс-Лейк текли на север. Тогда воды Фрейзера через ущелье, заполненное озером Маклид, впадали в Пис-Ривер и далее в Северный Ледовитый океан. Река Чилкотин по южную сторону водораздела, по-видимому, всегда текла к Тихому океану.

[19] Скунс — зверек из семейства куньих, подсемейства скунсов, свойственного лишь Америке. В книге, видимо, речь идет о полосатом скунсе (Mephitis mephitis), широко распространенном в Канаде и США, кроме Крайнего Севера. Длина тела — 30—40 см, вес — 2,7—6,3 кг. Шерсть пышная и густая, темно-бурая, от головы по бокам к хвосту тянутся две широкие белые полосы. Хвост мохнатый, зверек держит его обычно вверх, что служит, вместе с яркой окраской спины, предостережением для врагов. При опасности скунс выбрасывает на противника содержимое анальных желез с чрезвычайно неприятным и стойким запахом, который к тому же обладает ослепляющим действием. Хищники почти никогда не «связываются» со скунсом. Придерживается смешанных осветленных лесов, зарослей кустарников, встречается даже в прериях и пустынях, обычно недалеко от воды. Всеяден; поедает мелких грызунов и птиц, яйца, насекомых, плоды, падаль. Массовый пушной вид. Скунсов разводят на зверофермах, предварительно удалив анальные железы.

[20] Американская норка (Mustela vison) — водный зверек, близкий к европейской норке, но более крупный (длина тела — до 30—40 см, вес — до 1,3 кг). Населяет весь Северо-Американский материк, кроме Крайнего Севера и Юга. Шкурка ярко-коричневая с белым пятном на подбородке. Встречается по берегам разнообразных водоемов. Один из наиболее ценных пушных видов Америки. Акклиматизирована во многих местах Евразии.

[21] Американская куница (Martes americana) — вид, близкий к нашей кунице и соболю. По мнению некоторых ученых, это подвид нашего соболя, имеющий более грубый мех, который, однако, ценится на американском пушном рынке. Шкурка американской куницы желтовато-бурая, на хвосте и лапах темно-бурая. На горле и груди желтое пятно, брюхо светлее спины. Широко распространена в темнохвойных лесах Канады, Аляски и запада США. Много времени проводит на деревьях, но охотно передвигается и по земле. Основа питания — красная белка. Поедает также других грызунов, птиц, насекомых, плоды и орехи, Важный пушной вид. В результате перепромысла и уничтожения лесов во многих районах Канады потеряла былое значение.

[22] Карибу (Rangifer tarandus) — американский подвид дикого северного оленя. В книге идет речь о лесном карибу, который населяет в Канаде леса таежного типа и не совершает далеких сезонных миграций.

[23] Вапити (Cervus elaphus canadensis) — американский подвид благородного оленя. Крупный зверь. Вес — от 220 до 500 кг, высота в холке — 1,3—1,5 м, длина тела — 2,3—3 м. Как и лось, ценный охотничий вид. Населяет разреженные, преимущественно горные, леса. В настоящее время помимо охраняемых территорий встречается почти исключительно в Кордильерах и по тихоокеанскому побережью Канады и США.