Черная река. Тоа-Тхаль-Кас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Захватив свой «манлихер» и бинокль, я отправился вместе с Сэком на юг, к гребню острова. Вскоре группка чернохвостых оленей метнулась от нас в сторону — сначала три крупных самца, а затем еще парочка вилорогов. Я всегда радуюсь, когда вижу двухлеток вместе: это значит, что их мать здорова и что все оленье стадо живет неплохо, иначе кому-то из двойняшек ни за что не удалось бы дожить до полутора лет. На нежных побегах горной ивы и кизила попадались лосиные погрызы.

Взрослые лоси-самцы, должно быть, еще в горах, где их нелегко найти. Они ведут в эту пору полуотшельническое существование, дожидаясь гона. На Черной в свое сезонное помешательство лоси впадают не раньше середины сентября, а разгар гона приходится у них на восемнадцатое — двадцатое числа. В иные годы даже егеря не знают толком, когда начался и кончился гон, хотя некоторые уверяют, что его апогей приходится на первое сентябрьское полнолуние. Бывает, что к десятому октября гон в основном закончен, хотя чаще он продолжается до пятнадцатого — двадцатого.

О гоне у лося говорят многие признаки. Животное перестает реагировать на человека, не интересуется пищей. Лось роет ямы в земле, мочится в них и катается в этой жиже. Особенно часто он делает это в еловых рощах. Лось ломает рогами кусты, треплет небольшие деревья. И самцы и самки испускают призывные крики, особенно утром и вечером. Корова кричит призывно-протяжно и скорбно, а бык издает короткий стон, заканчивающийся ворчливым откашливанием. К концу гона крик быка становится жалобным, и в нем появляется присвист. Между лосями происходят поединки, и, хотя бой быков редко ведет к роковому исходу, они наносят друг другу серьезные увечья — рваные раны, поломанные и ушибленные ребра, отбитые рога.

Однажды к вечеру где-то в начале октября я забрался на наблюдательное дерево индейцев посреди огромного луга, чтобы получше оглядеть местность. На дальнем краю этого луга, метрах в полутораста от меня, дрались двое быков, а три-четыре коровы наблюдали за ходом поединка. Бык поменьше обратил своего крупного противника в бегство, и тот побежал по лугу в мою сторону, издавая стоны и бормоча себе что-то под нос каждые две-три минуты. На его неуверенный призывный стон я ответил самым томным коровьим голосом, на какой был способен. Он скрылся из виду на небольшом островке елей и минут двадцать в этом укрытии молча приводил в порядок свои смятенные чувства. Затем он возобновил бормотанье и опять направился в мою сторону. Я слез с дерева, пролез ползком сквозь низкорослый ивняк до края луга и встал, выжидая удобного момента, когда он подойдет шагов на двадцать пять. Едва заметив меня, бык устремился в атаку, и, хотя я знал, что мясо скорее всего окажется жестким, я свалил его выстрелом в шею, от которого он кубарем покатился с копыт на всем скаку. У лося был совершенно пустой желудок, грудная клетка вся в ушибах, и он был тощ, как скелет...

Добравшись до гребня, окаймленного золотой грядой тополей, я увидел бугристые болота, заливной луг, цепи бобровых прудов, принадлежащих к бассейну Бэцэко. В бинокль я разглядел огромного дикобраза, щипавшего болотную траву, пару молодых полевых луней, круживших в поисках добычи, ондатр и красных савок на мерцающей воде и лосиху с лосенком, пасущихся вдоль края ивовой рощи. Свежий душистый запах сентября. Недолгий союз между солнцем и воздухом.

Воротничковые рябчики вспорхнули на густую крону ели. Неплохо бы снять несколько штук к обеду. Мои выстрелы снесли головы трем птицам, и Сэк тотчас притащил трофеи. Поодаль на тополь взлетело семь острохвостых тетеревов, и я сбил еще двух птиц. Для приправы я без труда отыскал несколько мелких, но очень едких перьев дикого лука, который весной прорастает чуть ли не раньше всех трав. У этого растения, которое индейцы называют «костон», крепкий стебель и розовые цветы, оно растет почти по всему водоразделу, особенно на открытых склонах, и иногда напоминает лук-резанец. Летом им лакомятся олени — общипывают кончики. У нас была с собой картошка, но мы могли бы заменить ее одним диким мучнистым корнеплодом, который Старый Джо именует «индейской лапшой». У Сухого озера есть место, которое он называет «Лапшовый луг». У этого растения небольшая верхушка, похожая на морковку, и маленький бледно-голубой цветок. В высоту оно достигает тридцати сантиметров. Съедобный корень сидит иногда на глубине в несколько сантиметров. Есть разновидность, напоминающая клубок грубой пряжи, сантиметров пятнадцать в поперечнике. Медведи выкапывают эти корни, особенно в начале лета. По медвежьим следам можно отыскать все формы этого растения, а также мелкий индейский картофель, который растет на приподнятых местах. Корнеплоды попадаются и на лугах, и на склонах, и на влажной почве в еловых рощах. У Сухого озера и на Тополиной горе их уйма. Дикая морковь, которую опасно спутать с ядовитым пятнистым болиголовом, растет на влажной почве вблизи ручьев и озер. Это растение с очень длинным стеблем, иногда с неприятным запахом, с бледно-розовыми или белесыми цветочками и корнями, как у пастернака. Стебли, очищенные как сельдерей и отваренные в двух водах, довольно вкусны. Индейцы, кроме того, снимают весной кору с молодых сосенок, соскабливают с нее сочный внутренний слой и едят. Поэтому вдоль троп попадается так много ошкуренных деревьев. Индейцы едят и мелкие сосновые семечки и вообще много разных диких растений и ягод. Особенно женщины вроде Минни. Эти на все находят время и все у них идет в дело.

Карьеры в основном охотились на суше, но значительную долю провизии добывали по озерам и рекам — пресноводную рыбу, съедобные ракушки, бобров, ондатр, водоплавающую птицу, а также лососей, осетров и стальноголовых лососей, идущих по рекам на нерест. У них были верши, бредни и гарпуны. На суше звероловы применяли пружинный капкан, силки и западню, не говоря о луках. Мясо и рыбу, так же как корни и ягоды, сушили на зиму, а свежее мясо извлекалось по мере надобности из теплых берлог. Шкуры и мех шли на кожу и одежду. Умереть с голоду здесь мог только человек и без того стоящий одной ногой в могиле.

По плотному ковру сосновой хвои, устилающей тропу, ходят бесшумно и не оставляют следа, но Сэдсэк ухитрился учуять какой-то особенный запах и вопросительно поднял голову, прося позволения сойти с тропы. Засыпанная землей кучка, которую он обнаружил у сучковатой сосны, была так свежа, что шерсть на нем ощетинилась: по крайней мере одна кошка совершала обход своих владений. Вероятно, у каждой пумы свой особый запах, и Сэк принюхивался и фыркал так, словно желал как следует закрепить в памяти эту неповторимую индивидуальность.

МЯГОНЬКИЕ ЛАПКИ

Кучи, которые нагребают пумы, они же кугуары, они же горные ловы, могли бы рассказать многое, но мы почти не умеем читать эту тайнопись. Сгребая сухие иголки или другой лесной мусор в компактные кучки в десять сантиметров высотой и десять — пятнадцать сантиметров в поперечнике, пума хоронит под этими аккуратными вешками свой помет и мочу. Дело это суетливое, кропотливое, будоражащее мысль: соорудить ли новую пирамидку рядом со старой? Реставрировать старую? Построить заново? Где? Общественное отхожее место, оно же информационный центр, обычно расположено где-нибудь под большим суковатым хвойным деревом у края ущелья или водоема. Проходя мимо такого места, пума тщательно знакомится со всеми оставленными там посланиями и только после этого продолжает свой таинственный деловой маршрут. Если кот спешит, он может миновать второстепенные центры, не заходя в них. Вдали от общественных мест для той же цели может служить практически любая точка.

По этим «общинным центрам» можно судить о численности животных на данной территории. Например, район реки Кенель я исходил на лыжах вдоль и поперек, и мне известно пять основных «центров» на двести шестьдесят квадратных километров зимней территории пум. Под одним деревом я как-то насчитал двадцать четыре кучи: туда приходили облегчаться штук десять взрослых зверей. Это целое сообщество. Лет двадцать назад кто-то построил дом на одном таком месте, прямо посреди великого пути пум, ведущего с одного их зимнего кочевья на другое. Затем рядом выросло еще несколько домов, чьи владельцы, вероятно, и не подозревают, что до сих пор через остаток леса рядом с их поселком регулярно проходят полчища пум.

Пумы, ярко выраженные многолюбы, ведут в общем холостяцкое житье с бурными любовными историями. Женский пол составляет подавляющее большинство населения. Определить пол котенка нелегко. Я осмотрел на своем веку немало юных пум, живущих еще при матери, и среди них обнаружил очень небольшой процент самцов, приблизительно один кот на три, минимум на две самки. Котят обычно трое, и часто все они кошки. Удивительно, что коты все-таки, откуда-то берутся, зато не приходится удивляться, что они все как один безумные прожигатели жизни.

Выйдя во втором году из-под материнской опеки, кот-подросток живет под постоянной угрозой, что его выследит, изувечит или убьет, а то и сожрет взрослый кот. Первые год-два независимого существования молодой кот проводит в тиши и одиночестве, порой находит себе другой участок для охоты и вообще старается быть тише воды, ниже травы, пока не подрастет. Лет до трех-четырех в любовные похождения он не впутывается, разве что его сама захомутает какая-нибудь ищущая дамочка.

Молодой кот порой забредает очень далеко, то ли потому, что в родных местах трудно добывать пищу, то ли просто из желания посмотреть белый свет. Путешествуя, он тоже может попасть в бедные дичью места. И в том и в другом случае пустой желудок не способствует благонравию, и кот может на время поселиться по соседству с какой-нибудь деревушкой и не замечаемый никем потихоньку потаскивать домашних кошек и собак. Хозяева будут думать, что на животных напал какой-то загадочный мор. Любая лающая собака загонит пуму на дерево, но, если она бежит молча и неожиданно наткнется на пуму, та может напасть на нее и убить.

В одном поселке три человека, вооруженные метлами и граблями, вступили в бой с пумой, которая подхватила здоровущего пса и отступила в лес. Мы с Сэдсэком прибыли в это небольшое селение через пару дней. По следам я догадался, что это скорее всего молодой кот. Один лесоруб сказал мне, что у фермера неподалеку ходит на выпасе стадо коз и что неплохо бы нам наведаться к нему за справками. Так мы узнали, что одна коза накануне не явилась на вечернюю поверку, а утром все стадо отказалось выходить со двора. След Сэдсэку показывать было не нужно. Он чуял пуму и точно знал, где она, несмотря на сильный козий дух. Дав мимоходом урок вежливости паре козлов, Сэк помчался вперед так поспешно, что мне приходилось его подзывать.

Некоторые думают так: пума — это пума и этим все сказано. Но на самом деле у каждой свой нрав, особенно у тех, кто постарше. Поэтому я решил разузнать об этой зверюге как можно больше, прежде чем напускать на нее Сэка и рисковать отличной собакой ради шкуры паршивого кота. Если мои подозрения подтвердятся и я уличу эту пуму как собакоубийцу, то против нее позволительны любые средства — капкан, западня и пуля. Пока во всяком случае не надо ее волновать. Мы вернулись к первоначальному месту действия. Я планировал походить в радиусе пяти-шести километров вокруг поселка и пособирать сведения. Для охоты место было неподходящее, но для капканов идеальное. Тропы были самые звероловные. Крадучись, мы шли через чащу, как вдруг Сэк совершил нечто непростительное. Он потихоньку отбежал от меня в сторону, а затем с яростным лаем помчался через лес к козьей ферме. Потом я услышал выстрел. Лай прекратился.

Оказалось, что на его лай выбежала дочка фермера. Двинувшись по тропке через кусты навстречу Сэку, она наткнулась на пуму, которая, лежа на поваленном дереве, готовилась перехватить моего пса. Девчонка прошила зверю обе лопатки из папашиного «Ригби» калибра 0,416. Когда я прибыл к месту происшествия, дым уже рассеялся, и мне осталось только уврачевать ссадины юной охотницы. Сэка девочка спасла от более серьезных увечий. Зверь оказался большим и неряшливым котом средних лет. Глаза у него слезились — редкость среди пум, может быть, признак расстроенных нервов. Он убил домашнюю козу, и я разыскал останки нескольких истребленных им собак и домашних кошек.

Вероятность нападения пумы на человека очень мала. Тем не менее такие случаи бывали, и из своего опыта я знаю об одном убийстве, совершенном пумой. Жертвой был маленький мальчик. Почти все случаи нападения пумы связаны с попытками спасти от нее собаку. Вообще же пума, пожалуй, даже менее опасна, чем многие другие животные, которые считаются миролюбивыми, но иногда неожиданно проявляют агрессивность. Пума, напавшая на человека, скорее всего окажется молодой и неопытной кошкой, а не одряхлевшей и ослабевшей, как думают некоторые.

Однажды зимним утром мы с Алэном Джилом, ни разу в жизни не ходившим охотиться на пуму, выехали на его машине. Поднимаясь по склону заснеженной долины, мы пересекли след пумы и остановились его рассмотреть. След был свежий, зверь прошел здесь несколько минут назад. Ехали мы разбрасывать отравленное составом 1080 мясо, предназначенное для койотов, и Сэка я поэтому оставил в городе, но у Алэна была опытная кугуаровая гончая, кошкодав по кличке Пэдди. Мы решили вернуться, вызвать этого ветерана из запаса и поразвлечься нетрудной кугуаровой охотой. К любой работе можно вдруг охладеть, к отравительству тем более. Отличный стрелок из пистолета, Алэн взял свой пугач калибра 0,357, а так как ружье я оставил у себя в машине, он заставил меня взять свой запасной калибра 0,3 — «на всякий пожарный случай».

Вернувшись на то же место, мы обнаружили, что пума пересекла дорогу еще раз. Мы нацепили лыжи и двинулись по следу, но для Пэдди снег оказался чересчур глубок. Едва мы отошли от машины, как у него начался форменный приступ стенокардии. Пока Алэн с ним возился, я решил пройти немного дальше по следу.

Кот был явно интересный: зашел в дверь заброшенной сторожки и вышел через оконный проем с другой стороны. Метров через двести я приблизился к скалистому скату и остановился. Все выглядело естественно. След, очевидно, шел в обход скалы, но мне почудилось неладное. Я стал прислушиваться, рассчитывая что-нибудь узнать по беличьим и птичьим голосам, но лес безмолвствовал. Солнце стояло высоко, и тяжелый снег, выпавший ночью, соскальзывал с веток хвои, распрямлявшихся с шелестом облегчения. Я чувствовал себя нервозно, и мне очень не хватало Сэка. Поблизости не было никакого укрытия. Прохожу по следу еще немного. Передо мной небольшой замерзший ручей. Сзади — свистящий шелест. Оборачиваюсь — в десяти метрах от меня пума несется ко мне широкими шагами!

На мне парка и плотно застегнутые меховые рукавицы. В магазине пистолета, который мне дал Алэн, заряды есть, но патронник пуст — это мое правило. Почему я завопил «Алэн!» — никогда не пойму. Он мне помочь не мог. Может, мне нужно было зачем-то дать ему знать, что я гибну в неравном бою? Когда я завопил, кот, скрючившись, уже пружинился на снегу метрах в трех от меня — для него это один легкий прыжок. Первое движение у меня было выхватить нож, но вместо этого, не снимая рукавиц, я дослал заряд в патронник и, целясь от бедра, нажал спусковой крючок большим пальцем. Пуля попала пуме в плечо, и, как обычно бывает при неудачном первом попадании, зверь на несколько мгновений оцепенел. Сдергиваю рукавицу, перезаряжаю и бью промеж глаз. В общем-то и правда, охота оказалась нетрудной.

Когда появился Алэн, мы прошли с ним еще дальше по следу. Выяснилось, что пума лежала под небольшой елью метрах в ста двадцати от ручья, услышала мои шаги и, описав дугу, вернулась назад. У ската она стояла за большим деревом в трех шагах от меня, дала мне пройти мимо и, когда я отошел метров на пятнадцать, двинулась следом. Алэн говорит, что голос у меня был, как у солиста из хора мальчиков.

Заподозрив, что с этим котом было что-то не в порядке, мы произвели полевое вскрытие. Его агрессивность была явно чем-то вызвана, но мы не обнаружили ни серьезных воспалений, ни застарелых ран. Глаза были нормальные и жировой покров в норме. Желудок, правда, был пуст, но ничего необычного мы все-таки не нашли. Почему этот зверь был столь агрессивен, мы, конечно, никогда не узнаем, но одно я понял: когда я встретил его упорный взгляд и увидел, как он дважды щелкнул хвостом — знак, что сейчас он прыгнет, — мне надо было стянуть рукавицу, поскорее зарядить пистолет и взглядом заставить кугуара отвести глаза. Тот год был у меня настолько богат историями подобного рода, что я готов, был заподозрить, что вкусно пахну.

Алэн давал этому коту два года, я решил, что скорее три. Мы взвесили его без внутренностей на безмене Алэна — сто пять фунтов. Зверь некрупный, особенно для материка. Островные ванкуверские пумы меньше материковых. Однажды я взвешивал материковую пуму, которая потянула без малого двести фунтов, и видел живьем двух не менее крупных.

Надо сказать, что этот кот явно не знал, с какого бока браться за человекоубийство. У него была прекрасная возможность ко мне примериться, но правильного выпада он не сделал. Например, к оленю он подкрался бы сперва метров на двенадцать, а затем без предупреждения настиг бы его в два прыжка и в считанные секунды прикончил. На меня он шел длинными шагами, а не прыжками, а когда я завопил, остановился и припал к земле. Я подорвал его уверенность в себе.

Не считая Мексики, Британская Колумбия единственное место в Северной Америке, где пумы водятся в больших количествах. Когда-то эти своеобразные и хорошо приспосабливающиеся кошки бродили по обоим континентам Нового Света, от истоков реки Юкон до Патагонии. Судя по рассказам юконских индейцев, ареал обитания пум и сейчас еще расширяется, заходя все глубже на север. Никто не знает толком общей численности зверей, но ясно, что они невымирающий вид. Мы только теперь начинаем понимать сложные, но естественные отношения хищника и жертвы, связывающие пуму, убийцу от природы, с поголовьем наших оленей. Эта ее роль получила наконец официальное признание в Британской Колумбии, где с 1958 года пума внесена в список видов, на которые разрешается только сезонная охота. Существовавшая до тех пор система выплаты премий охотникам не давала никакого эффекта, если не считать сбора не очень надежных сведений о числе убитых за год пум.

Пума — самый быстрый и ловкий из наших крупных хищников. Изысканность движений и целенаправленность действий позволяет ей почти не тратить времени на визит в мясную лавку и обед и оставляет уйму времени на такие аристократические развлечения, как флирт и прогулки. К тому же пумы очень игривы. Они любят забираться на деревья, подстерегать друг друга в засаде, а поймав древесную крысу, терзают ее часами. Одна пума притащила к себе на собачье-кошачью бойню половинку шахтерской лампы и забавлялась этой блестящей игрушкой.

Помню, как, путешествуя налегке с Сэдсэком, мы разбили свой лагерь повыше начала каньона, в шести километрах к северу от реки Кенель. Место отдаленное, день ходьбы на лыжах от главной дороги на юг. Судя по деревьям, скалам и расселинам, местность изобиловала пумами, что подтверждал и весьма посещаемый «общинный центр». Рядом была березовая рощица — дрова под рукой. Вода в небольшом ручейке, не замерзающем, вероятно, ни в какой мороз, — не надо растапливать снег и выцеживать из воды хвою, древесный лишайник и заячий помет. Когда охотишься на пуму, надо быть в форме.

Наш бивак под сенью огромной ели, очевидно, издавна был излюбленным местом привала пум: натягивая брезентовый полог, я отгреб из-под слоя сухих иголок с дюжину застарелых кучек. В дупле мы спрятали наш неприкосновенный запас продовольствия, а рядом я соорудил даже нечто вроде мебели. В общем мы освоились и чувствовали себя как дома под этой елью, хотя и вторглись в чужие владения. Но я был спокоен, зная, что пумы не любят гулять, когда мороз ниже тридцати градусов, хотя и наверстывают упущенное, едва потеплеет. Помню, после долгих морозов я пошел по следу недельной давности и в двух шагах обнаружил кота, с комфортом пригревшегося в норе с солидным запасом убоины.