Через пять минут «октавия» с поручиком Веселым, паном Адольфом и двумя незнакомцами в темных костюмах свернула на шоссе, ведущее в Соколицу.
Прежде чем уехать, поручик успел сообщить ребятам, что часов в двенадцать заедет за своими вещами, а заодно привезет магистра Потомка. А также намекнул, что рассчитывает на какое-нибудь «угощеньице»: какао с пенкой или кофе по-турецки.
— Будет и то, и другое, — пообещал Пацулка.
Ключи поручик попросил отдать капралу Стасюреку (который по его приказанию стережет сарай), на что Влодек смущенно ответил, что это уже сделано.
После отъезда «октавии» в доме под красной черепичной крышй делать стало нечего. Ика слазила в погреб за Чарусем, которого спрятала туда в первую минуту всеобщего замешательства, и вручила щенка панне Эвите. Панна Эвита горько и беспомощно расплакалась; пани Краличек стала тихо и ласково ее успокаивать, но ни она, ни Чарусь не могли утешить бедняжку. Супруги Краличек, впрочем, сами были настолько потрясены, что тоже нуждались в утешении.
— Я как чувствовала! — твердила пани Краличек. — Что-то мне не давало покоя! Но разве такое могло прийти в голову…
А пан Краличек, казалось, все еще не мог поверить в случившееся.
— Я так его любил, — тупо повторял он. — Так любил… Так ему доверял…
Наконец он немного пришел в себя и заметил молча стоявших рядом ребят.
— Значит… значит, это вы! — с горечью сказал он. — Вот они, ваши прощальные цветы…
Всем стало ужасно неловко.
— Ну, знаете!.. — воскликнула Ика.
— Вас мы просто полюбили, — прошептал Брошек.
Пан Краличек только махнул рукой, вздохнул и принялся молча собирать раскиданные по двору вещи.
Ребятам не оставалось ничего иного, кроме как — из уважения к чужому горю — удалиться. Что они и сделали. Дорога до дома прошла в унылом молчании: все вдруг почувствовали, что отчаянно устали. Последний час, проведенный в страшном напряжении, дался им нелегко. Казалось, они завершили долгий многокилометровый переход, после которого темнеет в глазах, ноги становятся ватными, и перехватывает дыхание. Даже железный Пацулка был не в своей тарелке, глядел в землю и, хотя явно хотел что-то сказать, никак не мог выдавить ни слова.
Так они добрались до дома, а потом разбрелись по разным углам. И в течение следующего получаса, словно по молчаливому уговору, избегали друг друга. Но сколько это могло продолжаться? Пацулка наконец вспомнил о существовании кладовки, Брошек углубился в чтение свежего номера газеты «Политика», Ика поймала по радио своего любимого Моцарта (фортепьянный концерт d-moll), а Альберт решила, что сегодня должна быть прежде всего Катажиной, и всерьез занялась своей прической. Влодек же сочинил стихотворение, начинающееся словами:
Когда ты рядом, у меня трепещет сердце,
В нем отдается голос твой чуть слышной трелью соловья.
В одиннадцать вернулись с прогулки родители. Отец — как и следовало ожидать — тащил полную корзинку превосходных рыжиков, а мама несла не меньшее количество в узелке, для которого она использовала собственную косынку (что Ике, кстати, было строго-настрого запрещено).
Как ни странно, родители вернулись из лесу очень мрачные. У матери горели щеки, а отец грозно хмурил брови. Ничего хорошего это не предвещало.
Первым увидел родителей Брошек. Взглянув на их лица, он понял, что необходимо предупредить остальных о приближении бури. Однако предостеречь успел только Пацулку — через минуту в доме раздался рев допотопного автомобильного рожка, использовавшегося только в Особо Важных Случаях.
Сигнал этот означал, что в течение трех минут все должны собраться в столовой. А поскольку опаздывать в таких случаях не полагалось, уже через минуту все обитатели дома встретились в комнате, служившей столовой.
Родители уже сидели за столом.
— Плохо дело! — шепнула Ика Брошеку, увидев выражение маминого лица.
С отцом дело обстояло еще хуже: он вообще ни на кого не глядел.
— Садитесь, — сказала мама.
Все уселись. Пацулка сознательно выбрал место напротив мамы; в его черных глазах сверкало неподдельное любопытство.
— Не подмигивай, Пацулка, — не скрывая раздражения, сказала мама.
— У-у-у-у, — ответил Пацулка тоном, означающим, что он и не думал подмигивать.
— Благодарю за исчерпывающий ответ, — язвительно проговорила мама, — но нам с отцом хотелось бы услышать более обстоятельные разъяснения. В конце концов, мы отвечаем не только за свою дочь, но и за всех прочих. Больше того: мы несем ответственность как перед общественным мнением, так и перед остальными родителями.