Винни протянула руку — хотела погладить меня по лицу, но я отстранилась. На фига мне ее сочувствие.
— И что ты намерена делать? — мягко спросила она.
Я пожала плечами:
— Он раньше никогда воли рукам не давал. Говорит, это не повторится. Может, действительно просто сорвался.
— Да пошли ты его куда подальше, Кэтрин. Сейчас клянется-божится, но обязательно снова это сделает. Такие вещи быстро входят в привычку.
Винни зажгла новую сигарету и откинулась на спинку стула. Неожиданно она показалась какой-то далекой, хрупкой. Я заметила, что руки у нее дрожат. Она закашлялась и поспешно глотнула чаю. Такое впечатление, что Вин говорила это все, исходя из собственного опыта.
— Может, ты и права, — произнесла я.
— Я знаю, что я права. Он озлоблен и травмирован из-за той катастрофы, а отыгрывается, цветочек мой, на тебе. Возможно, чувство вины ему даже нравится. Оно отвлекает его от собственной злости, согласна? В следующий раз он наподдаст тебе посильнее, чтобы снова почувствовать себя виноватым. Простая логика.
Понятно, что она имела в виду, но, как ни странно, это вызвало у меня еще большую жалость к Джонни. Ведь у него страшная жизнь. Я — единственное, что у него осталось хорошего.
— Ладно, Вин, ты свое веское слово сказала. А теперь давай о чем-нибудь другом. Изреки очередную мудрость.
Сработало. Вид у Винни был довольный; она уставилась на дно своей чашки в поисках вдохновения.
— Ага, вот… — Она криво ухмыльнулась.
— Что ж, послушаем.
Винни сосредоточилась, глаза превратились в щелочки, почти исчезли под лохматыми бровями. Кев принес мой завтрак на белой тарелке с отбитым краешком — ей-богу, в этом «Крокодиле» тарелки все до единой щербатые, — и от аромата у меня сразу забурчало в животе. Жир капал с яиц и лужицами растекался вокруг кусочков колбасы, сбоку свернулся завитком ломтик грудинки. А я в спортзал неделю не заглядывала.
— Если бы жизнь была игрой… — начала Вин и умолкла, подбирая слова. — Тогда моя оказалась бы просто лотереей «Бинго», а твоя — русской рулеткой.
— Вин, — улыбнулась я. — Так ведь жизнь и есть игра.
В спортзале есть такой тренажер, называется «Штурм пирамиды». Это для ходьбы — держишься за ручки и шуруешь двумя большими педалями. И, пока маршируешь, смотришь на маленький экран: нечто вроде видеоигры, где два человечка в спортивных костюмах бегут по склону пирамиды. Картинка довольно примитивная — ведь и тренажер, мягко говоря, не новый, — но действенная. Чем быстрее идешь, тем быстрее взбирается в гору твой человечек. Второй бегун устанавливает скорость. Они поднимаются все выше и выше, а по плоскому синему небу плывут нарисованные облака да время от времени пролетает самолетик. По мере подъема расширяется панорама внизу: пирамиды, пальмы, озерцо, из которого пьет воду верблюд. Представляю, как изобретатели ломали голову: что бы такое придумать, чтобы беговая дорожка получилась сногсшибательная?.. И тут осенило: Долина царей!
Все, конечно, решат, будто «Штурм пирамиды» — это и в самом деле штурм. Подумают, что цель достижима, что если человечек будет бежать достаточно долго и достаточно быстро, то в итоге заберется на вершину пирамиды и обернется, широко улыбаясь, — а внизу раскинется вся Долина царей. Ничего подобного. Сколько ни маршируй — человечек так и будет карабкаться и карабкаться все выше… Сизифов труд. Конца пути нет. Но ты все равно идешь вверх.
В этот день я штурмовала пирамиду добрых шестнадцать минут, на двенадцатом уровне (машина работала, что твой велосипед), и пот ручьями лил по вискам и шее. Невольно вспоминался жир, стекавший с жареных яиц сегодня утром. Хотелось бы верить, что именно этот жир из меня сейчас и выходил. Пот был странноватого персикового цвета — спасибо тональному крему и маскировочному карандашу, которыми закрашивала фонарь под глазом. Результат получился не самый убедительный, но должна же я была попробовать. По счастью, пялиться на меня могли только двое — рыжий дохляк, работавший с весом, далеко превосходившим его возможности, и какая-то домохозяйка, неторопливо крутившая педали на велотренажере, одновременно почитывая Мэриан Кейс.
Оба вытаращились на меня, как только я вошла, и пришлось одарить их таким грозным взглядом, что больше они в мою сторону не поворачивались.
Сегодня непобедимость пирамиды почему-то раздражала меня, и я штурмовала ее с настоящим остервенением, прекрасно понимая, что никакой вершины мне не видать. Смотрелась я, судя по всему, лихо — красная перекошенная морда, жилы на руках и шее вот-вот порвутся, ноги давят на педали, будто поршни какой-то машины. Фонарь казался сигналом опасности, а не признаком слабости — один глаз в боевой раскраске. Но если бы вы видели, как я шлепаюсь на тот вонючий ковер, как высвобождаюсь из укачивающих меня рук Джонни, как ползу по полу, словно паршивый старый пес, у которого больше нет сил, чтобы бегать, как тащусь в темную спальню, где можно свернуться на здоровом боку под грязным одеялом и лежать, глядя на облупившийся потолок, пока не сморит сон, — да, тогда бы вы увидели совсем другую женщину.
Я проснулась в четыре утра; этот душу выматывающий цвет был повсюду — вокруг меня, внутри меня. Я даже радовалась, что боль отвлекает, выдирает из этого кошмара. Выбралась из постели и, спотыкаясь, побрела в соседнюю комнату за туфлями и курткой. Джонни храпел на кушетке — полностью одетый, рука закинута на лоб. Пустая бутылка валялась рядом. Куртку пришлось выдернуть из-под его ноги, и он пробормотал что-то нечленораздельное. Вспомнился спящий тигр, которого я как-то в детстве видела в Лондонском зоопарке.
Теперь я так крутила педали, что тренажер скрипел и покачивался. Да как он посмел такое со мной сделать! Я такого ни от кого не собираюсь сносить — и уж тем более не от пропитанного виски, желтопалого, прокуренного недоделка, который когда-то был хорошеньким мальчиком Джонни Джорданом.
В жизни ни от кого не пряталась — и вот всю последнюю неделю таскаюсь за хлебом и молоком в темных очках, да еще обходя стороной старушек на автобусной остановке. Сначала внушала себе, что это хорошая возможность привести в порядок квартиру, но так и не собралась с духом, чтобы взяться за уборку, а вместо этого задернула все шторы и засела в полутьме, среди коробок, у телевизора. И спала по пятнадцать часов в сутки. Телефоны трезвонили вовсю, но я их, как правило, игнорировала. Наконец нескольким перезвонила и наплела какие-то отговорки. Но на Джонни я не реагировала. К концу недели меня уже мутило от телевикторин, мыльных опер и от себя самой. Я стала задумываться о последних днях маминой жизни — о том, как она безостановочно бродила по дому в своем халате, в одной руке — сигарета, в другой — стакан с каким-то пахучим пойлом…
Фингал стал из интенсивно-красного пурпурным, а потом приобрел этот уродливый болотный оттенок. И прошлой ночью я снова села за руль. Можете себе представить мое смущение — да что там, стыд, — когда пассажирка, выходя на Хайгейт, сочувственно тронула меня за плечо и протянула карточку с адресом убежища для женщин. Я попыталась отдать эту бумажку обратно, но она не взяла — только улыбнулась с понимающим видом и захлопнула дверцу. Да как он посмел… Да он…
— Извините, у вас все в порядке?
Замедлив ход, я обернулась. Джем, менеджер тренажерного зала, стоял рядом и с тревогой смотрел на меня.
— Что?
Он покраснел.
— Ну, просто…