Я извинилась, потому что в запальчивости произнесла выражение, которое в описываемое время звучало хуже грязной брани. В начале века мы спокойно говорили: «Она его бросила», «Он ее бросил», вкладывая в это образное значение, а не прямое – никто никого наземь на бросал. Но потом и это значение стало казаться неприличным: никто никого не имеет права бросить ни в прямом, ни в переносном смысле. Следовало выражаться: «Воспользовался своим правом свободы, предоставив свободу другому человеку». Или: «Я освободила его», «Я освободил ее».
– Извини. Тебе нужно освободить ее.
– Не хочу. В тебе просто говорят пережитки.
– Возможно. Но я опасаюсь за тебя.
– Я не хочу об этом с тобой говорить! – сказал ты.
Нет, я ошибаюсь. Такая формулировка была в то время тоже невозможной – никто не имел права уклоняться от общения, если другой хотел его продолжить.
Он спросил:
– Насколько важно для тебя говорить об этом сейчас?
Я пожалела его – пожалела, забыв, что умная мать обязана быть жесткой. И сказала:
– Я могу и после.
– Тогда после, если ты не против.
– Не против.
Но разговора на эту тему больше не было.
А потом произошло страшное.
Я была тогда в какой-то поездке.
Ночь.
Телефонный звонок.
Я вскакиваю и обливаюсь холодным липким потом.
Невероятным способом я угадываю, что мне сейчас скажут.
– Извините, что поздно... Ваш сын...
– Я вылетаю!
Они очень торопились, Володечка, похоронить тебя без меня. Ты был изуродован, они не хотели, чтобы я это видела, хотя применили пластическую косметику, насколько это было возможно. Ты употребил то, что разрушает на молекулярном уровне...
Я звонила им каждую минуту и требовала, чтобы дождались.
Они отвечали, что есть определенный порядок, который нельзя нарушать. Я могу заказать стопроцентно идентичную копию.
Я не хотела копии. Я хотела увидеть тебя, Володя. Я надеялась, что всё еще поправимо. Стоит мне только успеть доехать до тебя, увидеть, прикоснуться – и ты оживешь.
Я успела, увидела, прикоснулась.
...Сейчас, Володечка, я несколько часов плакала, жалея и горюя, что родила тебя на свет, а ты погиб. Но вспомнила, что не родила и, следовательно, ты не погиб. И успокоилась. Насколько это лучше и для меня, и для тебя...
И всё же иногда я в полной уверенности, что ты действительно жил. До деталей, до эпизодов, до имен тех, кого ты любил...
А вот твой отец, вернее, тот, кто мог быть твоим отцом и некоторое время был им, он давно уже мертв. Он умер молодым, ему не было даже семидесяти.
Но я ведь до сих пор не сказала, кто он.