Расплюев делает утвердительный жест.
а вы-то кто?
Варравин. Я кредитор покойного.
Тарелкин. Да у него никогда такого кредитора не было!..
Варравин. А как вы, сударь, смеете? Я — я капитан — капитан Полутатаринов, я — видите? (показывает хромую ногу) кавказский герой, — я Шамиля брал.
Тарелкин (горячится). А я все-таки говорю…
Расплюев. Шшшш — господа! не шуметь… (Варравину.) Продолжайте.
Варравин. Итак, представьте себе, милостивый государь, этот негодяй, вероятно, уже чувствуя, что скоро умрет, назанимал у знакомых денег, вещей, — что только мог, — а вот у меня самым предательским образом выманил часы, и превосходнейшие — верите ли, брегет.
Тарелкин (в сторону). Он, бездельник, на меня, как на мертвого, лжет.
Варравин. Взял он у меня эти часы и говорит: в театр, братец, еду; цепочка есть, а часов-то нет; одолжи, — я ему по дружбе — верите ли, только по дружбе…
Тарелкин (в сторону, сжав кулаки). Вот ярость! Знать, что врет, и не мочь сказать — ты врешь!.. (С иронией.) Ну, и вы ему так и одолжили?
Варравин. Да, и одолжил. И что же он, ракалия и сын всякого ракалии, сделал? Часы взял; сам умер; и я — как рак на мели! А потому и состою его кредитором на сумму двести рублей серебром. Но теперь где же эти часы? (Осматривает комнату.) В полиции их нет; стало, здесь, — непременно, здесь. А потому позвольте мне все эти закоулки обшарить; не засунул ли он их из одной лишь пакости куда-нибудь в щель, или не оставил ли разбойник промеж книг, бумаг, документов. Все возможно! (Ходит по комнате и осматривает.) Все возможно!!!
Расплюев. Так! это мое правило: всему верь, ибо все возможно! (Указывая на дверь.) Там кое-какой хлам еще остался — посмотрите…
Варравин. Прошу вас на все это наложить строжайший арест.
Расплюев. Вот так уж лишнее.
Варравин. Как?
Расплюев. Да и без того по копейке на рубль не хватит.
Варравин (с жаром). Так! И не удивлен! Верите ли — какой он был от природы или уже по рождению пройда! Верите ли, что он на то только и бил, чтобы занять и потом естественно, чувствуя, что ему умереть надо, то, следовательно, не отдать. Всемилосердый господи! Если бы он теперь мне в лапу попался, да я бы его, мошенника, в лапшу искрошил…
Тарелкин (с негодованием). Однако позвольте!
Варравин (Расплюеву). Верите ли, благородный человек, что по этим обстоятельствам ему неоднократно и в рожу-то плевали.
Тарелкин (теряя терпение). Да это невыносимо.
Варравин. Вот выносил же.
Тарелкин. Вы, наконец, мое нравственное чувство оскорбляете.
Варравин. Что-оо? Нравственное чувство? А это что за настойка? На каких ягодах? Деликатесы какие? Нравственное чувство. Нет — вот он ракалия — так все чувства оскорблял.
Тарелкин. Какие же чувства оскорблял покойник?
Варравин. Все, говорю вам, все! Зрение, ибо рожа его была отвратительна. Слух, ибо голос его дребезжал, как худая балалайка. Осязание, ибо кожу его по самые оконечности рук покрывал ослизлый и злокачественный пот! Обоняние, ибо от него воняло дохлым мясом.
Тарелкин. Лжете, сударь, никогда.
Варравин. Пахло, сударь, пахло.
Тарелкин (отбежав в сторону). Да что за сатана такая??! Откуда навязался?
Варравин (Расплюеву). Так видите, благородный человек, — все чувства! Все. И этот бандит у кого пронырством, у кого силою…