Начавший было в декабре набирать силу и конкретные формы спонтанный протест, носивший в ряде случаев ярко выраженный антикоммунистический характер, продержался весь январь и первую половину февраля256,[93] а затем пошел на спад, хотя и в марте еще был довольно значительным257.[94] Причинами спада были жесткие репрессивные действия НКВД, а также чрезвычайное ослабление людей в результате голода. Сил на борьбу с режимом уже не было258.[95] Данные за январь свидетельствуют о стабильно высоком уровне арестованных за антисоветскую деятельность (около 20 человек в день), который, в отличие от предыдущего и последующих периодов, практически совпадал с уровнем преступлений экономического характера (таблица 1).
Таблица 1.259
В течение третьей пятидневки января характер антисоветских настроений не изменился:
1) Ленинград нужно сдать немцам;
2) немцы в этой войне проявляют гуманность, а советское правительство издевается над народом и морит голодом жителей Ленинграда;
3) продовольственное положение тяжелое… Придется его добывать воровством или организацией бунтов;
4) чем так снабжать население продуктами, лучше никак не снабжать, тогда советская власть сразу избавится от населения260.
В четвертой пятидневке января к «характерным высказываниям» УНКВД отнесло недоумение ленинградцев по поводу бездействия умирающих тысячами людей.
В конце января — начале февраля сводки УНКВД изобилуют критическими высказываниями в адрес местной власти.
Из вновь заведенных агентурных дел «показательными» было названо дело «Активисты» о группе профессоров Университета и Института им. Покровского (Платонов, Никифоров и Гуля), которая намеревалась «организовать митинг голодающих ученых Ленинграда с целью обращения за помощью к правительствам Англии и Америки»262.[96]
УНКВД сообщало, что главной темой разговоров в городе по-прежнему являлось продовольствие. При этом, как и раньше, общее содержание высказываний сводилось к тому, что население обречено на голодную смерть, что Москва «забыла» про Ленинград, что ленинградское руководство дискредитировало себя. Изредка звучали голоса о необходимости сдачи города немцам или бегстве из Ленинграда с целью спасения от ужаса блокады, об организации забастовок, голодных бунтов, написании коллективных петиций в адрес местного руководства. Отчаявшиеся люди, тем не менее, даже самый крайний способ выхода из блокады — смерть — связывали с властью, ее правом распоряжаться их судьбой. Эта новая трагическая нотка добавилась к общему настроению обреченности и покорности, которые доминировали в январской корреспонденции:
Партинформаторы приводили примеры настроений, свидетельствовавших о подавленности и безысходности. В сводках за 22 и 29 января типичными были названы высказывания:
Однако наряду с пассивной констатацией сложившейся ситуации были отмечены и весьма резкие высказывания в отношении власти, хотя они были весьма аморфны («…правили 24 года, вот и доправились»). Вновь и вновь звучали предположения о вредительстве, отсутствии заботы о народе, «издевательстве над народом», «умышленном создании нездоровых настроений», а также невнимании Москвы к проблемам Ленинграда 264.
Немецкая разведка также отмечала, что в целом авторитет органов власти еще более упал. Это относилось, правда, в основном к «несущественным» бытовым вопросам — несанкционированному слому на дрова домов и заборов. Вместе с тем, указывалось, что население города с недоверием относилось к советской пропаганде, пытавшейся убедить горожан в том, что февраль является «решающим» в их судьбе и что блокада вскоре будет прорвана. Напротив, по мнению СД, психологическая ситуация в городе характеризовалась озлоблением ленинградцев в отношении немцев: «Они [немцы] сидят в своих бункерах сытые и в тепле и заставляют нас тут дохнуть с голода». СД отмечала, что население больше не рассчитывает на улучшение положения от своего правительства, а свои надежды связывает исключительно с немцами. Ожидается, что с наступлением весны и потеплением немцы начнут активные операции на фронте265.
В конце января 1942 г. недовольство становилось все более и более адресным и сводилось к обвинению правительства и руководства Ленинграда в том, что они (а не немцы!) обрекли население города на голодную смерть, будучи неспособными обеспечить доставку и распределение продуктов. Такие настроения захватили представителей практически всех слоев общества — интеллигенцию, рабочих, домохозяек, пенсионеров и даже группу руководящих работников завода «Большевик»266.[97] Практически все циркулировавшие в то время слухи носили критический по отношению к местной власти характер.
Часть населения, по-прежнему интересующаяся политикой, видела «злую руку» шпионов и вредителей в отсутствии информации. 3 февраля Л. Р. Коган записал в своем дневнике:
Страх за собственную жизнь и жизнь своих близких приобрел новй оттенок. Случаи людоедства и слухи о том, что «крадут детй»269 разрушали остатки коммунитарного сознания. Остроумова записала в своем дневнике:
В феврале эти настроения переросли в уверенность в том, что голод в Ленинграде явился результатом «вредительской» деятельности председателя Ленсовета Попкова. Наиболее широкое распространение эти слухи получили 11 февраля 1942 г. в день выдачи населению хлеба по увеличенной норме, хотя еще 10 февраля Л. Коган отметил в своем дневнике, что утром распространились слухи о снятии Попкова, а к вечеру — «о замене его Л. М. Кагановичем!»271. Партинформаторы также сообщали об этом.
Вся палитра чувств ленинградцев к Попкову (и власти) нашла свое отражение в спецсообщении УНКВД от 12 февраля 1942 г. В нем отмечалось, что за последние три дня среди населения Ленинграда широко распространились слухи о снятии с работы председателя Исполкома Ленгорсовета Попкова и предании его суду за вредительскую деятельность273.
Трудно сказать, где возник этот слух, но очевидно, почему он получил такое широкое распространение. Вероятно, народ жаждал мщения за перенесенные страдания и лишения, искал и нашел простое объяснение причин голода. Попков как олицетворение власти получил по заслугам — «снят», «арестован», «расстрелян». Этот слух был своего рода народным приговором власти, а степень его распространения — показателем отношения в целом не только к человеку, но институту, который он представлял. Вместе с тем, режим может сколь угодно часто менять отдельных функционеров, выпуская пар народного недовольства и спокойно существовать, не меняясь по сути. Если бы слух не родился в народе, власти следовало его распространить, чтобы использовать кого-нибудь в качестве громоотвода. Поразительно, однако, что немцев, организовавших блокаду и голод, народ винил куда меньше, чем советскую власть.
Следует отметить также и то, что не все поддались столь легкому объяснению продовольственного кризиса. УНКВД отметило высказывание санитарного врача Р., расходившегося в своей оценке доминировавших в Ленинграде настроений и оценок Попкова:
Совершенно очевидно, однако, что слух был на руку власти и московской и ленинградской. Персонифицированная вина отдельного руководителя отвела народное недовольство от всей системы в целом. Как и раньше, был найден «козел отпущения». Действительно, в связи с увеличением норм выдачи продовольствия настроения населения несколько улучшились. В спецсообщении 11 февраля 1942 г. УНКВД приводило ряд примеров положительной реакции населения на это событие — люди вновь заговорили о «заботе правительства, которое любит свой народ». Самими ленинградцами эта прибавка хлеба расценивалась как результат успехов Красной Армии и некоторые рассматривали ее как «начало перелома»275.
Письма, прошедшие через военную цензуру, также свидетельствовали о том, что население города с радостью восприняло известие об увеличении нормы выдачи хлеба. И все же отдельные люди удивлялись наивности сограждан:
Положение в городе продолжало оставаться крайне сложным.
Статистические материалы УНКВД показывают, что за первую половину февраля 1942 г. за различные «контрреволюционные» преступления были арестованы почти столько же ленинградцев, сколько за весь январь 1942 г.277 Кроме того, резко возросло количество случаев употребления в пищу трупов. По мнению УНКВД, отрицательные настроения сводились к тому, что:
1) блокаду Ленинграда не прорвать, население погибнет от голода и эпидемий;
2) обещания руководителей местной власти об улучшении продовольственного положения остаются нереализованными; никаких надежд на улучшение питания нет;
3) государство забыло про Ленинград и обрекло его население на голодную смерть.
Отстутствие активного сопротивления объяснялось, главным образом, слабостью людей и страхом перед властью, недовольство которой, тем не менее, было общим:
[93] За период с 1 января по 15 февраля 1942 г. «за контреволюционные преступления» в Ленинграде было арестовано 958 человек», что составляло в среднем около 20 человек в день, т. е. столько же, сколько приходилось в среднем на январские дни.
[94] За первую половину марта «за контрреволюционную деятельность» было арестовано 240 человек.
[95] Роберт Диркс, проанализировав реакцию населения в двух десятках случаев массового голода в XIX–XX вв., согласившись с тем, что эмоциальное состояние людей в период голода всегда нестабильно, пришел к выводу, что для всех были характерны три последовательно сменявшие друга друга типа поведения: тревога, сопровождающаяся сверхактивной деятельностью и взаимопомощью. В этой период нарастает вероятность политического протеста и даже революции; сопротивление, характерными чертами которого является стремление не тратить энергию, эрозия социальных связей, «атомизации» общества, нарастание эгоизма и конфликтов, наконец, апатия. Для последнего типа характерны не только прекращение борьбы с режимом (этого может и не быть вообще), но и, прежде всего, прекращение усилий по поддержанию своих ближайших родственников.
[96] В апреле 1942 г. СПО УНКВД направил в Москву спецсообщение, в котором говорилось о намерении организовать митинг ученых, «являвшийся одной из форм подрывной деятельности участников существующей в Ленинграде фашистской организации». Л. Берия поставил в известность об этом А. А. Жданова. В результате расследования было обнаружено, что агентура СПО спровоцировала отдельных представителей ленинградской интеллигенции на антисоветские высказывания, в результате чего были произведены аресты ряда театральных и научных работников города. Партком УНКВД и бюро Дзержинского РК ВКП(б) 12 мая и 17 июня 1942 г. соответственно рассмотрели на своих заседаниях этот факт и вынесли взыскания виновным.
[97] Три члена ВКП(б) были арестованы за то, что «среди своего окружения подвергали контрреволюционной критике политику партии и правительства в области обороны, клеветали на Красную Армию, высказывали пораженческие настроения».