Далее — похожая вспышка в Уэльсе: в Энглси, на "Друидском острове Цезаря". В начале девятисотых годов. Затем еще одна, в мае 191О года, в Нортумберленде, в Гекстоне. Первое упоминание о Гекстоне. В течение недели на обоих берегах реки каждую ночь находили овец, расчлененных сходным же образом. Все три места — Каван, Энглси, Гекстон — в древности были территорией кельтов. Во всех трех точках с тех пор были обнаружены кельтские каменные головы.
Цепочка совпадений? Возможно. Возможно, нет.
Если предположить, что нет, что тогда? Обряд жертвоприношения, в котором животные заменяют человеческие жертвы? Возобновление старого мрачного культа, о котором упоминали Цезарь, Диодор, Страбон?
Маккей мрачно вспомнил самое известное и самое отвратительное сообщение об отправлении этого культа в Ирландии. Возможно, тенденциозное, однако несомненно основанное на фактах. Место, где совершался обряд, называлось Маг-Слехт, "Равниной поклонения". Опять-таки в графстве Каван. Тринадцать камней на могильном кургане — двенадцать окружали центральный монолит, имя которому было Кенн Круах, "Голова с кургана". Кровожадное божество. Согласно преданиям, до пришествия Патрика треть детей тех, кто поклонялся Кенн Круах, ежегодно отправлялась на ритуальную бойню — каждое первое ноября, на Самхин, их обезглавливали и приносили страшную жертву. Вот уж воистину веселенький Хэллоуин! В старых преданиях говорилось о том, как Патрик ударил по камню своим посохом и заставил его исчезнуть, а существо, обитавшее в нем, бежать в ночь.
Старые предания? Возможно.
Маккей незряче уперся глазами в тень, которую отбрасывала на пол настольная лампа. Он не испытывал и тени сомнений, что каменным богам кельтов продолжали поклоняться и саксонские завоеватели. Красноречивым свидетельством тому были многочисленные попытки Рима уничтожить этот культ. "Пенитенциал" Теодора: "Никто не должен ходить к деревьям, колодцам или камням". Элигий, епископ Нойонский: "Ни один христианин да не возжжет огней ни древу, ни кругу, ни камню". Триста лет спустя король Эдгар настойчиво требовал от своих священнослужителей: "Воспретите поклонение камням". И все же, невзирая на эдикты властей, древний культ сохранялся. "Ам бейл ту дол дон клахан?" "Ты пойдешь в церковь?" или "ты пойдешь к камням?" Слово "клахан" по смыслу могло означать и "камни", и "церковь". А шотландские процессы над ведьмами? 1694. Записано пресвитером из Эльгина. Некто Эндроу Мэнн был обвинен в чернокнижии — он воздвиг камень и поклонялся ему. Да и во времена, не столь отдаленные. На Гебридах. "Едва ли отыщется на островах хоть одна деревня, где так или иначе не почитают камень". Разумеется, в Ирландии. Кэрриг Котта в Каслмэри и Турмор-стрэнд; камни, на которых, по местному поверью, "некогда казнили людей". Читай "приносили в жертву". И скот, конечно, тоже. И овец.
Маккей вздохнул и потер кожу возле уха. Почему, спросил он себя. В чем причина живучести столь варварского обычая? По-видимому, на первом месте стояло то же, что когда-то вызвало возникновение этого обряда: везение, плодородие, процветание, защита от бед и смерти. Желание умилостивить камни. Или же здесь крылось нечто большее? Может быть, все это делалось, чтобы умиротворить нечто, требовавшее — настоятельно требовавшее — постоянного внимания?
Например, у колодца святого Олана в Корке. "Овальный кусок кварцита". Так это выглядело. Он покоился на монолите, покрытом древнекельтскими письменами. Его требовалось "кормить". По поверью он обладал также "даром передвигаться". И в Альтагоре, в графстве Энтрим — камень, который требовалось подобным же образом "кормить" кровью и молоком. Если кормили кое-как, погибал скот. И дети тоже. Однажды кто-то попытался встроить его в столбик ворот, но камень таинственным образом вернулся в исходное положение.
И все же, спросил себя Маккей, какого рода существом может быть подобный объект? Одним из "наделенных интеллектом элементалей" Ричета?
Он нахмурился и поджал губы.
Разгуливающий во мраке древний ужас. Древние предания насчитывали тысячи и тысячи лет. Ранняя церковь называла их демонами.
Профессор вытащил из стопки потрепанный зеленый том и раскрыл на отмеченной библиотечной карточкой странице. Вот. Языческий философ Порфирий впервые упоминал их в четвертом веке: "Есть и существа иного рода, не имеющие имен, коим поклоняются приверженцы некоего темного культа". И далее — выразительное: "Не получая постоянного почитания, впадают они в досаду и гнев". Вера в них просуществовала не одно столетие. Однако вышеозначенные "существа" уже не были безымянными. Маккей переворачивал страницы. Франческо Мария Гуаццо писал о них в своем "Компендиум малификарум", "Трактате о ведьмах". Он назвал их люцифугами, бегущими от света. "Их не увидишь при свете дня, они — полная загадка, непостижимая для ума человеческого; злобные, смятенные, неугомонные, внутри же — сплошной мрак, потрясаемый ледяными страстями".
И все же возможно ли, чтобы эти предполагаемые демоны фанатичных охотников на ведьм, эти упомянутые выше "люцифуги" были теми самыми существами, которых под разными именами продолжали ублаготворять в обличье камней селяне? Без сомнения, различные церкви считали именно так. Даже преподобный Роберт Керк, самый свободный от предрассудков из клириков, допускавший существование не только злых, но и добрых духов, как будто бы неуловимо смещал равновесие в пользу зла. Прихожане Керка, автора самого полного и наиболее известного трактата семнадцатого века о волшебных преданиях, были убеждены, что народ слуаг наказал священника за то, что тот выдал их тайны. Когда его нашли бездыханным у Холма Фей близ Эйберфойла, пошел шепоток, что Народец-де похитил душу Керка и упрятал под Холм, где, по преданию, она остается и поныне. Маккей провел пальцем по едва различимым строчкам факсимильного издания книжицы шотландского священника: "Называют их слуаг-мит сиречь "добрые люди", дабы предвосхитить урон от их попыток причинить зло, ибо ирландцы имеют обыкновение освящать все, от чего пострадать боятся". Профессор угрюмо улыбнулся, читая дальше: "Кои были древними еще задолго до того, как Благая Весть рассеяла язычество, в некоторых варварских местностях и по сей день входят в дома, когда все отправятся на покой".
И все же, спросил себя Маккей, если ради спора допустить, что старинные верования были правильными и все эти существа — люцифуги, элементали, богганы (называйте как угодно) — бежали от Патрика и христианства, где, в таком случае, они скрывались и как выдержали испытание временем?
Он мрачно уставился в сторону библиотечного табло. Ответ был очевиден. Он уже знал его — знал с самого начала. Да и кто не знал? Редкое поверье подкреплялось столькими свидетельствами. Кенн Круах. Клахан.
Им не нужно было скрываться.
Они выглядели, как камни.
Оцепенев, Маккей задумался над последней, самой чудовищной нитью возникающего узора: эти камни — существа в обличье камней, — "впав в досаду и гнев" или когда ими пренебрегали, попросту забирали то, что им было нужно. Свой корм: скот. Животных. Детей. Кровь. Головы.
Профессор вновь увидел обезглавленное тело Холлэндера.
Но его здравый смысл опять заартачился, запротестовал в последний раз — навязываемое заключение пугало и отталкивало его. Конечно же, это были "преданья старины глубокой"; создававшиеся веками легенды, нить которых сплелась в цельное полотно и украсилась вышивкой, питая страх суевериями, которые, в свою очередь, сами питались страхом. Камни, способные передвигаться. Как мог человек в здравом уме даже задумываться над тем, не принять ли подобные предположения всерьез?
Почти безотчетно Маккей пододвинул к себе тоненькую книжицу о нераскрытых тайнах и еще раз внимательно всмотрелся в помещенную на ее страницах фотографию. Калифорния. Недавнее прошлое. Долина Смерти, Рэйс-Трэк Плайя. На морщинистом дне пересохшего озера лежал небольшой одинокий камень. От него вдаль уходил длинный прямой след, а может быть, борозда. Больше ничего. Никаких следов ног. Только этот след.
Взгляд профессора скользнул к снимку, помещенному на соседней странице. Место: Фернаг, графство Керри. Время: снова наши дни. На скале лежали яйцевидные камни. В тексте говорилось, что их "никак не удается переместить". Всякому, кто их потревожит, камни приносили "беду". Выше находился снимок вырезки из английской газеты "Дэйли Мэйл", датированной вторником, 24 февраля 1976 года:
Маккей отнес книги обратно к главной стойке и молча отдал служащему.
В битком набитой закусочной он съел сэндвич с солониной и выпил чашку обжигающего кофе. Однако ощущение холода и пустоты не проходило. Холод был в нем самом, понял профессор, пустота гнездилась в его душе. Преследовавшее его весь день тягостное, гнетущее чувство усилилось. Он с тяжелым сердцем оглядел лица окружавших его людей: все были погружены в себя, в мир собственных мыслей. Маккей попытался отринуть сомнения, в клочья раздиравшие то представление об устройстве мира, какое он составил еще будучи студентом. Тщетно.
Он заплатил по счету и быстро ушел.
Людской поток нес профессора по Пятой авеню. Витрины универмагов кое-где уже щеголяли рождественским убранством. Он очутился на углу. Толпа не дожидалась зеленого света. Он почувствовал дымный аромат соленых бисквитов-"претцелей". На всех углах торговали орехами и фруктами лоточники. Он заметил привязанного к тележке йоркширского терьера. "Восточные закуски". Рядом какой-то мужчина продавал желтые закрученные воздушные шары. Посреди улицы гремел жестянкой с мелочью какой-то старик. Над головой, параллельно высоким зданиям, медленно летел пассажирский самолет — крест в небе. По улице, против одностороннего движения, с ревом и воем пронеслись пожарные машины.
Маккей пришел к собору.
Он стоял перед храмом, не сводя глаз с тянущегося ввысь фасада. Увенчанные крестами каменные рифы под островерхой аркой. Над входом — спускающийся голубь, Дух Святой, нисходящие лучи. Бронзовые двери, усеянные изображениями святых: Патрик, Иосиф, Иаков и мать Елизавета Ситон, "Дщерь Нью-Йорка".
И по сию пору — старые обряды, бремя святынь. Маккей мрачно кивнул своим мыслям. Непонятно почему они казались странно значительными.
Он вошел через левую паперть.