Утоли моя печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Валера! Леночка! Как я рада вас видеть!

— Воистину давно не виделись! — засмеялся Валера. — Вы знаете, Ира, сколько вы проспали? Почти сутки! Мы пытались несколько раз вас будить, но вы спали как мертвая.

— А я и была мертвая, — улыбнулась я.

— Не надо так шутить! — сказала Леночка и погрозила мне градусником.

ДОМ НА СЕННОЙ

Наталья и Ульяна были знакомы, но знакомство было не очень чтобы тесным: когда о нем спросили, Наталья назвала его «просто шапочным», а Ульяна — «чисто светским». Но знакомство все-таки состоялось, иначе не было бы и нашей истории.

Начнем с Ульяны. Она была русской эмигранткой в третьем поколении: дед Ульяны был полковым священником и ушел с молодой попадьей от большевиков через Крым, отец родился в Берлине, вырос и стал священником РПЦЗ, ну а мать была соответственно матушкой и происходила из дворянского сословия. Ульяну воспитывали в Православии и любви к родине с младенчества, вот и выросла посреди Германии настоящая русская девушка, культурная, образованная, православная и, конечно, российская патриотка. Вот только по-русски говорила с изрядным акцентом: когда она первый раз приехала в Россию, ее часто принимали за девушку из Прибалтики, тем более что и внешне она на эту роль вполне подходила — высокая блондинка с голубыми глазами, полноватая, медлительная и с западной повадкой. Училась Ульяна на искусствоведа и еще до поездки в Россию интересовалась «русским художественным андеграундом», а потому, приехав в Петербург (тогда еще Ленинград), принялась носиться по выставкам авангардистов, по мастерским неофициальных художников, купила у них несколько картин, пила с ними водку, спорила о политике, об искусстве и имела в их среде бешеный успех. Художники наперебой писали портреты «поповны», дарили их ей безвозмездно, но не забывали при этом заказать в следующий приезд привести кисти, краски и джинсы. И начались ее регулярные ежегодные поездки в Россию (тогда СССР): Ульяна побывала в Троице-Сергиевой Лавре и в нескольких действующих храмах Москвы, в Ленинграде походила по превращенным в музеи Казанскому и Исаакиевскому соборам, съездила в Псково-Печорский монастырь, ну и по «Золотому кольцу» проехалась. В основном она крутилась в Ленинграде: очень полюбился ей город, в котором родились ее бабушка и дед; она звала его «своей исторической родиной» и даже отыскала дом, в котором они жили. А круг ее знакомств составляли неофициальные художники, литераторы и даже какие-то диссиденты. Вот тогда-то она и познакомилась с Натальей, кажется, на какой-то полуподпольной квартирной выставке. Сидели они рядом за столом, понравились друг дружке, разговорились, поговорили да и разошлись.

Вскоре Ульяна вышла замуж, через год родила двойню сыновей, и на этом ее путешествия на родину временно прекратились. А затем наступила «перестройка», и Ульяна стала с жадностью ловить вести, доходящие с родины, хотя ездить туда из-за детей пока не могла. Зато она занялась «гуманитарной помощью», причем не одна, а со всем своим приходом. Они отправляли машинами помощь — продукты, медикаменты и одежду — то в Спитак, переживший землетрясение, то в районы с выселенными чернобыльцами, то в Москву и Питер. И вот тут-то выяснилась мерзейшая особенность того времени: «гуманитарка» не доходила до адресатов даже когда машины шли с сопровождающими — все начинали разворовывать еще на таможне, грабили по дороге и окончательно растаскивали уже на местах. Это было отвратительно и почему-то очень-очень стыдно. Многие из былых энтузиастов просто бросили заниматься этой благотворительностью: «Все равно все украдут и продадут, люди из этого бизнес устроили!» К этому времени, кстати сказать, уже провалился августовский путч 1991 года, СССР благополучно (пока благополучно, то есть без крови) распался и даже Ленинград стал снова Санкт-Петербургом. Демократии было — большими ложками хлебай, только вот люди бедствовали еще больше.

— Папа! — обратилась Ульяна к отцу. — Да что же это стало с нашим народом? Ведь у себя воруют! Как же так можно? И что же нам-то делать, как людям помочь? Ведь не можем мы сидеть сложа руки, когда на родине люди буквально голодают!

— Не можете. Найдите способ так организовать помощь, чтобы она попадала конкретным людям прямо в руки, — посоветовал отец Кирилл.

— Папочка, ну подскажи что-нибудь, ты же умный! — взмолилась дочь. И отец Кирилл подсказал.

— У тебя ведь есть знакомые в Петербурге? Попроси их найти конкретных стариков и инвалидов, ну, скажем, жителей какого-то квартала или даже одного дома, и посылайте помощь либо посылками на их имена, либо через надежных людей. Возьми хотя бы дом, в котором жили твои дедушка и бабушка, отец Константин и матушка Юлиания.

— Спасибо, папа! Это, кажется, выход! — обрадовалась Ульяна. Она и дом этот видела и знала — огромный шестиэтажный многоквартирный дом, фасадом выходивший на Сенную, а двумя другими сторонами (дом был построен «утюгом») — на Екатерининский канал и Демидов переулок. (Дедушка занимал квартиру в бельэтаже с видом на канал.)

Она обратилась за советом к одному прихожанину, недавнему эмигранту из России:

— Скажите, а есть какой-нибудь способ узнать, кто из стариков, живущих в конкретном доме, нуждается в помощи?

— Нет ничего проще! — ответил эмигрант. — Надо просто пойти в райсобес и спросить.

— А что такое райсобес, это от слова «рай» что ли? А «бес» тут при чем?

— От слова «район»! — засмеялся тот. — И бесы тут ни при чем: райсобес — это районный отдел социального обеспечения.

— Понятно! — сказала Ульяна и стала думать дальше.

А теперь надо рассказать о Наталье, потому что скоро им предстояло вновь встретиться с Ульяной.

В это самое время Наталья переживала не то чтобы кризис, а полное крушение личной жизни: ее с маленьким сыном оставил муж. Ладно бы просто муж, а то ведь бывший соратник и подельник, с которым у них был этакий «диссидентский роман»: один подпольный журнал выпускали, в одно время и по одному делу сели, одновременно в лагерях срок отбывали, правда, в разных концах страны. А потом в один день вышли раньше срока по тихой, полутайной горбачевской амнистии 1986 года, вышли и на радостях тут же поженились. Жили трудно, бедно, почти впроголодь, как и половина Питера жила тогда. И вот через пять лет, в 91-м году, муж ее вдруг выходит в начальство, становится депутатом Государственной думы, немедленно бросает свою «диссиденточку» и женится на молоденькой дочери перестроившегося крупного партийного босса. Обидно и противно было Наталье. А здоровье-то подорвано в тюрьме, на этапах и в лагере, нервишки никуда не годятся — и въехала она с горя в тяжелейшую депрессию. Сидит у себя в однокомнатной квартирешке на девятом этаже дома-башни в Дачном, изредка что-то зарабатывает на хлеб перепечаткой текстов (благо за годы самиздата поднаторела в машинописи) и даже не пытается выйти из этого штопора. Сына она еще как-то ухитрялась кормить по-человечески, а сама питалась просто безобразно. Растолстела с хлеба, кефира и картошки да сидячего образа жизни, перестала даже политикой интересоваться, не говоря уже об искусстве. В общем, покатилась под горку… И вот тут-то появилась Ульяна со своими идеями направленной гуманитарной помощи!

Вернее, Ульяна не появилась сама, а стала обзванивать своих питерских знакомых: «Не знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы на месте разносить по нашим подопечным одежду, деньги и продукты? Нужен абсолютно честный и надежный человек». И кто-то вспомнил про Наталью.

Да, я ведь упустила одну важную вещь: до того Ульяна через знакомых нашла одного питерского художника-инвалида, обитавшего в районе Сенной площади, который сходил в «райскую организацию» и получил там список одиноких стариков и инвалидов, живших в дедовском доме. А еще ее связали с одним дельцом, перегонявшим старые автомобили в Петербург для продажи, и тот за небольшую цену согласился перевозить в своих автомобилях гуманитарную помощь. Только потребовал, чтобы у него при себе было письмо на церковном бланке за подписью священника и с печатью, в котором указывалось бы количество мешков с одеждой и ящиков с продуктами. «Чтобы на таможне не украли, а вы бы потом с меня не спрашивали!» — пояснил он. Оставалось найти человека в Петербурге, и таким человеком стала Наталья. Узнав про помощь голодающим пенсионерам, она согласилась без раздумий.

Как она работала! Она не только составила подробный список нуждающихся из дома на Сенной, но всех обошла, познакомилась, расспросила и написала о них все подробности: возраст, размеры одежды и обуви, жилищные условия, болезни… По этим данным Ульяна составила картотеку и стала вписывать прямо в карточки, кто в чем нуждается и кому что отправлено. Авто делец перегонял свои машины раза два в месяц, на него работала целая шоферская бригада, так что за месяц удавалось каждому подопечному оказать помощь деньгами, продуктами и одеждой. В основном это были старушки, стариков на полсотни человек было всего трое. Наталья сумела уговорить их не бояться писать письма в Германию, и, как только пришли первые благодарственные письма, зарубежники воспрянули и бросились им помогать изо всех сил. Некоторые даже ездили в Петербург и ходили к ним в гости на чай. И тащили с собой полные сумки, конечно.

Однажды кто-то из прихожан принес очень хорошую детскую одежду, из которой вырос сынок.

— Может, там кому-нибудь пригодится?

— Да уж не пропадет! — засмеялась Ульяна. — Старушки наши кое-что из присланных вещей продают, им ведь еда и лекарства важнее хорошей одежды, так что и ваши вещички они пристроят.

Но неожиданно позвонила Наталья. Вообще-то она звонила редко, потому что это было недешево.

— Слушай, Уль, вы тут детские вещи прислали, а они как раз на моего Максимку: можно я возьму кроссовки и джинсики для него? Совсем у меня парень обносился…

Ульяна вспыхнула от стыда — хорошо, что по телефону не видно! — и сразу же нашлась: