Намывание островов (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Разбой, насилие, грабеж,

Чем счетоводная мораль

И добродетель сытых рож...

Надо обратить внимание на тот факт, что Рэнд критиковала всевозможные природоохранные действия, восхваляя большие города, на что может нам возразить Лоренц Конрад, который пишет в своей работе «Восемь смертных грехов цивилизованного человечества»: «Если это намеренное отгораживание от человеческого общения заходит достаточно далеко, то в сочетании с осуждаемым дальше притуплением чувств оно ведет к тем чудовищным проявлениям равнодушия, о которых мы каждый день читаем в газетах. Чем больше скопление людей, тем настоятельнее для каждого необходимость «not to get involed», и вот, именно в самых больших городах грабежи, убийства, и насилия могут происходить средь бела дня на самых оживленных улицах, не вызывая вмешательства «прохожих».». Рэнд также поддерживала превращение биосферы в ноосферу, то есть разрушение природного ландшафта и замены его полями, селениями и пастбищами, для доказательства силы человеческого «разума», хотя, скорее, человеческой глупости и чванства, которые, как известно, погубят всякое доброе начинание. Тут Лоренц Конрад снова недоволен, цитирую его книгу, упомянутую выше: «Крестьянин знает то, о чем все цивилизованное человечество, по-видимому, забыло, он знает, что жизненные ресурсы всей нашей планеты не безграничны. После того, как в Америке обширные местности были превращены в пустыни эрозией почвы, возникшей из-за хищнической эксплуатации земли, после того как целые области закарстовались вследствие вырубки леса и вымерло множество видов полезных животных, эти факты постепенно начали вновь осознаваться, и прежде всего потому, что крупные сельскохозяйственные, рыболовные и китобойные предприятия начали ощущать коммерческие последствия.». Теперь же я даю последнюю цитату из этой книги, дабы убить Рэнд окончательно: «У нас, людей, нормальный член общества наделен весьма специфическими формами реакций, которыми он отвечает на асоциальное поведение. Оно «возмущает» нас, и самый кроткий из людей реагирует прямым нападением, увидев, что обижают ребенка или насилуют женщину.», что дает мне право сказать: альтруизм, в понимании Рэнд, обоснован этологией, на чем я и заканчиваю эту несомненно важную главу.

Глава 4.

Мы и позитивизм.

Исторически так сложилось, что наши идеи имею много общего с позитивизмом. Я, конечно, уважаю Огюста Конта, соглашаясь с ним, но не признаю Карла Поппера и Пола Фейерабенда. Вообще, с позитивизмом надо быть очень и очень осторожным. В данном разделе я решил описать некоторые наиболее опасные проявления позитивизма, дабы читатель знал их. Они тут, конечно, далеко не все, но хоть что-то есть.

Глава 5.

Наука и индукция.

Теперь, когда наши общие отношения с позитивистами понятны, мы можем перейти к критике решения проблемы индукции, которую нам предложил Поппер. В данной главе мне придется обратится к книге Поппера «Объективное знание. Эволюционный подход», которая является лучшей из возможных иллюстраций взглядов автора на научное знание; Поппер рассматривает проблему индукции, конечно же, решая ее с не без помощи критерия, проблема же касается того вопроса, имеем ли мы возможность делать предсказания о будущих событиях, исходя из предыдущих, на что некоторые философы, такие, как Дэвид Юм, отвечают решительно: нет, признавая при том, что именно руководство тем ошибочным принципом и помогало человечеству выживать, делая при том вывод об иррациональности человеческого мышления. Иными словами, уважаемый господин Юм учит, что в логическом смысле, который он обозначил, как Hl, индукция ошибочна, но вот в психологическом, обозначенным им Hps, индукция верна. Скажите, господа, может ли быть такое, чтобы одно и тоже утверждение было и верным и неверным, если мы остаемся в рамках классической логики, как Ом? Правильно: подобное никак не может быть. Скажите, товарищи, что станет с нашей наукой, если мы вовсе откажемся от индукции, если не что либо плохое? Сейчас мы ставим эксперимент, потом еще один, потом еще и еще, получая в итоге результат: X – это закономерность, делая потом нужные выводы, строя теорию и начиная ее применять. Если исчезнет индукция, исчезнет всякая взаимосвязь вещей, все закономерности, а весь мир превратиться в набор случайных фактов, само же понятие эксперимента можно будет выбросить из науки, что фактически и разрушит научное знание, заменив его софистикой. А что будет с нашей жизнью, если рухнет естественная наука, как не полный крах современной цивилизации? Поэтому запомните: всякий, кто отрицает индукцию, тот мракобес или же человек, одураченный мракобесами. Теперь я должен немного разбить аргументы тех, кто не верит в индукцию. Некоторые особо одаренные возражают, что, если мы видели, к примеру, трех лебедей белого цвета, то мы не можем говорить, будто бы все лебеди только белые, пока нам не встретится черный лебедь, на что я имею честь возражать. Во-первых, когда мы делаем индуктивное заключение, то мы полагаем, что мир основан по неким законам, которые можно познать. Посему мы делаем заключение, что: 1) лебеди бывают в реальной жизни; 2) мы видели лишь белых лебедей, посему можем считать, что они наиболее распространены; 3) могут быть лебеди и других цветов. Во-вторых, возражает царица наук; если мы видели трех белых лебедей, то по теории вероятности мы должны число белых лебедей разделить на общее их число, что выглядит так: 3/3 = 1, что значит, что мы можем встретить только лишь белых лебедей, если же мы видели четырех лебедей, один из которых был черным, а три белыми, то вероятность увидеть белого лебедя будет такой: 3/4 = 0.75, что значит вероятность падает со 100%, до 75. Как мы видим, противоречий тут нет; индукция на основе повторения существует, что доказывает вся экспериментальная наука. Теперь же мне надо сказать, как все это решает Поппер: «(3) Ясно, что мой принцип переноса заведомо исключает юмовский иррационализм: если я могу дать ответ на его основную проблему индукции, включающую Hps, не нарушая принципа переноса, то не может возникнуть никакого столкновения между логикой и психологией, а следовательно, невозможно прийти к заключению, что наше познание (understanding) иррационально. <...> (5) Один из моих главных выводов состоит в том, что поскольку Юм прав в том, что в логике не существует такой вещи, как индукция на основе повторения, то по принципу переноса такой вещи не может быть и в психологии (или в научном методе и в истории науки): идея индукции на основе повторения должна рассматриваться как возникшая по ошибке – как своего рода оптическая иллюзия. Короче говоря: не существует такой вещи, как индукция на основе повторения.». Я всегда говорил, что проклятые позитивисты, страдающие гуманитарной опухолью мозга, всегда хотели уничтожить чистую и светлую науку, которую несет марксизм-ленинизм. Представим, что доктор Y провел эксперименты, по которым лекарство X лечит все формы рака. Если нет индукции, то ему можно сказать: все ваши результаты – случайность, а это значит, что ваше лекарство не работает. В результате люди продолжают умирать от рака. Вот, что будет, если мы уберем индукцию.

Глава 6.

Поппер и историцизм.

Во все времена, независимо от практики совершенно, мы полагали, что история будущего есть вещь вполне прогнозируемая, если исходить из всего предыдущего. Уважаемый господин Поппер не согласен с подобным тезисом, посему я показывая вам критику его работы «Нищета историцизма». Вот одна из его цитат: «(1) Значительное воздействие на человеческую историю оказывает развитие человеческого знания. <...> (2) Рациональные или научные способы не позволяют нам предсказать развитие научного знания.». Есть еще цитата, выражающая те же самые мысли, но более развернуто: «Конечно, речь идет не о всяком социальном предсказании <...> Речь идет только о том, что историческое развитие непредсказуемо в той мере, в какой на него оказывает влияние развитие нашего знания. В этой аргументации утверждение (2) имеет решающее значение. Если развивающееся человеческое знание существует, то мы не можем сегодня предвидеть того, о чем будем знать только завтра.». В данном тексте мы видим ошибку, которую допустил Поппер, объявив предсказание о будущих знаниях невозможными. Иван Ефремов, к примеру, предсказал электронную книгу в своей работе «Туманность Андромеды», Жюль Верн же предсказал полеты в космос, хотя и не он один, но все же. Более того, не только лишь отдельные фантасты-мечтатели делали такие предсказания, но ведь существует целая наука – футурология. Надо сказать, что мы, зная куда движется прогресс и то, с какой скоростью он движется, можем узнать, какое нас ждет будущее. К примеру, люди конца девятнадцатого – начала двадцатого века знали, как, примерно, будет выглядеть наш современный мир. Они предсказали повсеместное распространение автомобилей и летательных аппаратов, хотя в они считали, что это будут дирижабли, но тут прогресс повернулся иначе. Тогда же было предсказано, что в будущем мы сможем передавать видеозапись на расстояние, а также то, что мы будем пользоваться атомной энергией, хотя тогда о свойствах урана знали не очень уж много, также было известно, что люди смогут полететь в космос. Многие из этих предсказаний либо не сбылись, как дирижабли, либо сбылись намного раньше, чем того планировали жители прошлого. Тут они и не учли того, что прогресс изменил скорость или направление. Поэтому мы сейчас и не ездим по дорогам Москвы на аэросанях и не летаем в другие города на дирижаблях. Из предыдущей главы нам стало ясно, что Поппер не верит в то, что есть общие закономерности, посему для него нет взаимосвязей, посему, все, что кругом твориться – случайность, а значит, мы ничего предсказать не можем. Идем дальше: «Мне хочется выступить в защиту позиции (столь часто бранимой за старомодность), согласно которой историк интересуется действительными единичными или специфическими событиями, а не законами и обобщениями.». Тут я должен напомнить Попперу, что наука как раз и занимается обобщениями, а не частными случаями. Если мы начинаем изучать Варфоломеевскую ночь, то мы мигом перекинемся на Реформацию в Германии, идеи Кальвина, Марию Медичи, Старый порядок во Франции, ранний колониализм, а также на всю историю Европы с пятнадцатого века до семнадцатого. Факт имеет смысл лишь в последовательности фактов, либо в их сравнительном анализе. Надо сравнивать, как было в те времена в других странах, что было до этого, а что было после. Надо найти причины события и его последствия, иначе нет смысла изучать событие. Физика изучает общие закономерности, а не частные случаи, хотя для Поппера, как мы видели из предыдущей главы, физика не авторитет.

Глава 7.

Амбивалентность и релятивизм.

Наши отношения с релятивизмом были и остаются чрезвычайно сложными, посему я должен описать их в этой главе. Отвергнуть релятивистский принцип полностью я не могу никак, ибо если все не относительно, то всякое мое слово автоматически теряет смысл, но есть и еще причина; я свято убежден, всякое человеческое сознание априори релятивистское. Человек может лишь сравнивать одни вещи с другими вещами, но, как я уже писал выше, сознание наше очень субъективно, посему человек сравнивает одни вещи с другими, а затем оценивает их определенным образом, притом, как обычно бывает, оценка его не вполне самостоятельная, самостоятельная же оценка делается лишь теми людьми, кто действительно имел возможность сравнивать очень большое количество вещей, иными словами, такой человек должен очень и очень много знать, хотя все равно его выводы и оценки будут зависеть от того, какие сравнения были перед ним. Все наши мысли – это лишь плоды сравнений одних вещей с другими, а также наши инстинкты. Карл Маркс создал свою теория потому, что живя в пролетарском Лондоне, он не смог бы не проникнутся искренней жалостью и любовью к его обитателям, а также отвращением к капиталистам, которые в те времена реально жестоко угнетали народ, притом в самом худшем смысле этого слова. Озарение к Гитлеру пришло после Первой Мировой войны, когда он увидел контраст между Германской империей и Веймарской республикой: в первой была сильная армия, прусский социализм, развитая промышленность, а во второй волнения, разврат, голод, нищета и разруха, а единственный возможный выход виделся в создании сильного государства, как до войны, только еще сильнее. На идеи Айн Рэнд повлиял контраст между хорошим детством в царской России и юностью в раннем СССР, а также контраст между Советским Союзом и США. Я говорю очевидную всем нам вещь: каждый пишет, как он слышит. Однако и полностью принять релятивизм я тоже не могу, ибо всеобщая относительность суждений может убить саму философию, о чем уже неоднократно высказывался Максим Кантор в своем труде «Хроника стрижки овец»: «Философия постмодернизма, бессмысленное современное искусство, оборот бумажных денег и участие в общественных движениях в защиту пустоты – все это развило в людях с высшим образованием качество, которое, вообще-то, образование обязано устранять. Это такое лакейское качество – соглашательство. Его еще называют «релятивизм».». как вы понимаете, вопрос тут достаточно сложный. Теперь пора процитировать одного мракобеса, которого зовут Пол Фейерабенд, а точнее его книгу, имеющую весьма либеральное название «Наука в свободном обществе»: «Говорят, что у релятивиста нет оснований уважать законы того общества, в котором он живет <...>. Интересно видеть, как все это похоже на жалобы христиан по поводу постепенного устранения религии из центра общественной жизни. <...> Замена религии рационализмом и наукой не привела нас в рай, но и не ввергла в хаос.». Вот скажите, как мне после этого не стать борцом с религией и богами? Наука – не религия, ибо это вообще вещи разные, которые не могут заменять друг друга. Религия подразумевает веру во что-либо, наука де подразумевает сомнение и возможность проверки. Люди верят в богов, но не в научные гипотезы, которые мы проверяем. Смешивать науку с религией нельзя, но это не все ошибки нашего философа: он говорит, что наука заменила религию, что неверно, ибо и та, и другая, шли рука об руку во всяком обществе. Далее господин Фейерабенд пишет: «Если налогоплательщик из Калифорнии хочет, чтобы в местном университете преподавали вуду, народную медицину, астрологию, ритуалы танца дождя, то университет обязан это делать. <...> Но обладает ли простой человек знаниями, необходимыми для принятия решений такого рода? Не совершит ли он серьезных ошибок? Не лучше ли в таком случае предоставить решение фундаментальных вопросов экспертам? В демократическом обществе – безусловно нет.». Я всегда любил говорить, что релятивизм, на котором стоят демократия, либерализм и толерантность, тянет нас в мракобесие и дикость, что, как мы видим, совсем не безосновательно. Далее я покажу, что антинаучный релятивизм – это основа всякого либерализма.

Глава 8.

Против либерализма.

Хочу сказать свое слово против позитивистского либерализма и проповеди свободы человека. Всякий либерал – обязан иметь идеалистическую картину мира, притом она будет религиозной даже тогда, когда он атеист. У либерала свобода пантеистична, как «воля» в идеях Ницше и Шопенгауэра. Свободы в реальности нет вообще. То, что я обычно называю свободой, это всего лишь реализованная потребность. У нас есть потребность питаться, размножаться, развиваться, иметь нормальные условия жизни и т.д. Если мы реализовали все наши необходимые потребности, то мы стали свободны. Свобода – не осознанная, а реализованная потребность. Но, то, что я назвал свободой, не подлинная свобода, а ложная. Это то, что мы называем свободой в быту. Настоящей же, в научном смысле, свободы не существует, ибо наука опирается на принципы детерминизма. У человека нет и не может быть свободы, ибо все его поступки определяются внешними факторами, на что я привожу простейший пример: допустим, человек шел по лесу, куда его послал начальник, и решил попить воды, что было вызвано жарой и усталостью, но вокруг только один грязный ручей. Тут все зависит от того, насколько далеко человек ушел, так ли уж жарко, а также сильно ли грязен ручей. Если ручей не очень грязен, а жара и расстояние велики, то человек выпьет воду из ручья, в другие случаях – может не выпить. Тут соревнование идет не между мыслями в голове человека, а между внешними стимулами. Какой стимул сильнее – тот и определит поведение человека. Но для либерала важна не только свобода, но и то, что свободу обеспечит всем закон, основанный на правах человека. Теперь надо сказать про права человека, которые, по мнению либералов, определяют свободу. Только вот всем дай права человека, как все сразу станут счастливыми и все будет отлично. На самом деле, все несколько иначе: обеспечить одному человеку свободу действий, значит ущемить всех остальных в действиях, ущемить же свободу всем, ради равных прав и общих целей – это уже путь к социализму, что еще раз нам говорит, что политическая мысль не разделяется на идеологии, построенные на разных принципах, а разделяется на учения по времени: сначала был либерализм, потом социализм, а потом фашизм. Вообще, вера в то, что законы могут изменить общество, совершенно недопустима, ибо всем нам ясно, что законы переписывают всегда, когда это нужно, а делают это власти, которым это, в данный момент, выгодно. Общество первично, законы же вторичны, а если законы регулируют общество, то сначала нужен предмет регуляции, а после уже правила ее. Вот мы и вернулись к тому, что либералы идеалисты, а посему для них мысль, то есть законы, важнее материальной реальности, что есть общество. Надо напомнить либералам, что, к примеру, право человека на бесплатную медицину означает обязанность другого человека обеспечить ему эту медицину, а право на безопасность – это обязанность полиции. Права не есть единица самостоятельная, она зависит лишь обязанностей, без которых и прав быть не может, посему, если дать человеку обязанности, то он обретет определенные права, как, к примеру, сторож склада имеет право на оружие, ибо иначе он не может защитить склад, а это значит, что обязанности есть реализованные права. Теперь мы делаем вывод: либерализм – это лженаучное, идеалистическое направление в политике, основанное на метафизическом релятивизме.

Глава 9.

Материализм.

Мы всегда стояли на жестко материалистических позициях, ибо материалистическое учение абсолютно верно. Теперь мне хотелось бы доказать полную безосновательность идеалистического учения, притом любого. Тут мне хочется задать тот вопрос идеалистам, утверждающим, что мир есть представление, которым их уже донимают много веков; была ли природа до человека? Многие из них обычно теряются в данном вопросе, не желая отвечать на провокации, другие же, наиболее фанатичные, начинают доказывать, что до человека мир представляли животные, а до животных боги. (Тут мы и выясняем, что для верности идеализма нужен бог, с попами или без) Идеалисты утверждают, что каждый человек видит мир не так, как другой его видит, считая этот факт доказательством иллюзорности мира. Неужели может этот факт опровергнуть первичность материи? Правильно, не может, ведь то, что два разных человека воспринимают одно событие разным образом, никак само событие не меняет. Если для одного человека стол кажется плохим, а для другого хорошим, то в том нет ничего удивительного, ибо стол не меняет своих свойств, но для идеалиста очень даже меняет. Если ты говоришь, что Земля круглая, то идеалисты начинают выть неимоверно. Они начнут болтать про то, что люди все равно по разному будут воспринимать ее округлость. То есть, по их мнению, она по-разному круглая для каждого из нас. Бред, да и только. Тут я призываю различать факт и его оценку, которая всегда субъективна: есть реальность, состоящая из фактов, а есть оценка этих фактов людьми, притом оценка всегда вторична за фактом, а факт первичен. Таким образом, мы выводим утверждение о том, что существует материальный мир, который состоит только из фактов, а есть идеальный мир, состоящий из оценок этих самых фактов. Поэтому всякая оценка – это кривое отражение факта, ибо каждая оценка рассматривает лишь отдельные части факта, не оценивая его целиком, то есть оценка всегда субъективна и потому искажает факт, рассматривая его не полностью. Оценка – это искажение факта, потому я и сравнил факт с объектом, а оценку с кривым зеркалом. Иными словами есть объективный материальный мир, а есть его идеальное субъективное представление, притом материальный мир первичен. Информация – это констатация фактов и запись их оценок, притом как бы мы не пытались описать некий факт, мы всегда часть его упускаем, поскольку во-первых, наше сознание субъективно и настроено на оценку, а не на констатацию, а во-вторых каждый факт имеет такое множество граней, что мы не можем уловить их все. Посему информация – это лучший пример проявления идеального мира. Информация принципиально отлична от предметов материального мира, ибо она и построена на оценке, то есть мы можем читать текст потому, что мы оцениваем каждую букву, каждое слово, покуда вы вкладываете в буквы смысл, текст имеет смысл, но если буквы других языков для нас не понятны, посему и текст их не имеет никакого смысла. Оценочный характер языка виден в таком примере: для человека, говорящего на языке X, слово D значит одно, а для человека, говорящего на языке Y, то же слово будет иметь совсем другое значение.

Глава 10.

Энтропия и демократия.

В любом демократическом обществе, каким бы оно не казалось устойчивым и благополучным, постоянно идет энтропия, которая его разрушает. Демократия, как строй, является извращенной формой правления, ибо она появляется, как правило ненадолго, а позже исчезает, как будто бы ее и не было вовсе. Хотя нам надо условиться, что демократия – это более относящееся к идеальному, но не к практическому, ибо никогда не существовала, как строй полноценный, а была весьма абстрактной идеей, которая получила дурное весьма воплощение. Вообще, как я пытаюсь доказать, демократия – это, как правило, « позолота, позолота мишура и конфетти», для прикрытия диктатуры реакционных сил. Тоталитаризм, являющийся нормальным строем для человечества, доминирует ныне в большинстве стран мира, как доминировал и всегда. Демократия, будучи не соответствующей самим законам природы, всегда разрушалась, переходя в тоталитаризм, едва ли наступал кризис, или же тогда, когда система начинала усложняться. Вот, как об этом пишет Максим Кантор в своей книге «Медленные челюсти демократии»: «Демократия существовала в античных рабовладельческих государствах, этот строй выродился сам собой и перешел в диктатуру и тиранию. <...> С большой долей вероятности можно предполагать, что путь к диктатуре – естественное развитие народовластия...». Все вещи в мире строятся по принципу, который я сформулировал так: «Всякое явление развивается от одного события, которое есть основополагающее, выводя от него другие события, каждое из которых менее значимо и образует другие события.». Таким образом все в мире строится по принципу пирамиды, когда есть вершина из одного события, а есть основание разных событий, что мы видим, к примеру в науках: сначала идут законы физики, потом их следствия, потом экспериментальные данные, потом идет применение этих самых данных на практике, что и составляет пирамиду физики. Притом, как вы сами можете поверить, это работает для всего. В греческих городах сохранялись демократические принципы, но едва Афины, которые были эталоном демократии, стали расти в размерах, как демократии в них начало становиться все меньше, что мы особенно видим в правление Перикла. Римская республика, под действием роста, что было изначально, а потом и под действием внешних агрессий и внутренних конфликтов, постепенно теряла свои демократические институты. Но я должен сказать, что того, чего добился Рим имперский, не добилась ни Греция, ни Рим республиканский, а Византия, будучи еще более тоталитарным государством, превзошла императорский Рим. Достижения имперского Рима, Византии, Китая, империи Инков и других империй куда превосходили достижения любых демократий. Если же мы говорим о США, то мы должны напомнить, что с того самого момента, когда Америка начала свой бурный экономический рост в конце 19 века, свободы и демократии там становиться все меньше. Притом любая система, даже самая маленькая, направляется к тоталитарному обществу, что мы видим на примере республик Северной Италии, что трансформировались в деспотии, а также в  олигархии (Флорентийская республика, Венецианская республика, Генуэзская республика). Таким образом мы видим, что демократия – это вещь крайне неустойчивая, но вопрос состоит в объяснении этого ее феномена, что очень просто, на мой взгляд: демократия чрезвычайно неэффективна, хотя бы по той причине, что 51% населения может задавить все остальные 49% населения. Когда каждый жаждет внимания себе, имея возможность голосовать «за» или «против», он ставит все общество в невыгодное положение. Вместо того, что бы ругаться из-за того, кто будет платить большие налоги, что при демократии вызовет постоянную попытку большинства переложить на меньшинство это бремя, лучше дать решить этот вопрос государству. Государство, особенно если оно опирается на капитал, штыки и золото, будучи независимым от банкиров, помещиков, а также людей, оно принимает те решения, что будут приносить ему наибольший доход, притом, в отличие от капиталиста, государство заинтересованно в том доходе, что оно получит через 100 лет, ибо его жизнь длиннее, чем жизнь капиталиста, а посему оно вкладывает деньги в долгосрочные инвестиции, обеспечивая процветание экономики, а значит и богатую жизнь граждан. Тем более, надо напомнить, что перед абсолютной властью все люди равны, притом в самом прямом смысле, о чем говорят нам репрессии 1930-х годов в СССР, когда уничтожались как простые граждане, так и сильные мира сего. Государство живет на налоги, которые платят граждане, тем более государство вообще живет за счет граждан, а посему должно заботься о них, всячески помогая им, ибо если о гражданах не заботится, то они свершат революцию, что для государства нежелательно. Таким образом мы выводим, что сильное государство – это гарант процветания граждан. Тут надо добавить, что вышесказанное утверждение правомерно лишь тогда, когда государство не находится в зависимости от крупного капитала. Теперь нам надо раскритиковать демократическую идею, а сделаем мы это по следующим направлениям:

1) Демократия неустойчивая система, постоянно стремящаяся вернуться в устойчивое состояние – тоталитаризм.

2) Демократия, как правило, является пропагандистским штампом, служащим для либеральных диктатур.

Из этого я и вывожу свою критику.

Глава 11.

Верное государство.