Я был телохранителем Гитлера.1940-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И все же мне случалось иногда одним глазком заглядывать в бумаги, с которыми я имел дело, чтобы получить хоть какую-то информацию о событиях, происходивших во внешнем мире. Правда, я делал это не часто. Мне было конечно же очень страшно, что меня засекут. Но в то же время мое любопытство и не шло дальше простого подглядывания. Причем отсутствие интереса с моей стороны объяснялось еще и самим характером посланий, понять которые было, мягко говоря, нелегко.

На листках, которые мы передавали адъютантам или же самому фюреру, как правило, было очень мало текста, только короткие фразы, на первый взгляд очень простые и иногда повторяющиеся. В некоторых телеграммах было всего несколько слов, указание места или дата, одно или несколько имен. То есть там содержалась информация, абсолютно непонятная для человека, который не был в курсе дела и не знал, в связи с чем они были упомянуты.

На депешах, вверху страницы, указывалось место, откуда поступила информация, и ее источник, в большинстве случаев — агентство Рейтер. За этим следовала ключевая фраза, в которой излагалась основная информация.

Гитлер читал все. Когда мы вручали ему эти депеши, четыре-пять листочков, которые специально отбирали Хайнц Лоренц или адъютант Отто Дитрих, руководитель пресс-службы, Гитлер для начала надевал свои очки, которых у него было достаточно много и которые он повсюду оставлял, а потом просматривал одну за другой все странички. Если информация, содержащаяся в депеше, заслуживала того, чтобы обратить на нее внимание, он засовывал листок под локоть и продолжал читать. Если же ему казалось, что сохранять эту информацию незачем, он разрывал листок на две части и протягивал нам. Перед тем как вернуться в помещение коммутатора или в приемную, нам приходилось задерживаться внизу лестницы, той, что рядом с кухней, чтобы выбросить обрывки в специально предусмотренную для этого мусорную корзину. Разрывали депеши для того, чтобы никто не смог собрать кусочки воедино и прочесть.

В середине войны, точную дату я сейчас, к сожалению, не припомню, мне попалась на глаза депеша, которая привлекла мое внимание. Фюрер, возможно, ее уже читал. Мне нужно было передать ее Хайнцу Лоренцу или Альберту Борману. Информация поступила из агентства Рейтер по материалам ежедневной шведской газеты «Свенска дагбладет». Там сообщалось, что бригада Международного Красного Креста собиралась провести проверку в концентрационном лагере. Уточнялось также, что по итогам проверки будет составлен отчет, который затем отправят графу Фольке Бернадотту[47].

Это был первый и единственный за все мои пять лет службы случай, когда я что-то прочитал целиком. Больше такое не повторилось. Я не слышал, чтобы кто-то из высокопоставленных чиновников публично упоминал об этом деле. На собраниях, где я присутствовал, никто и никогда не поднимал этого вопроса. Никогда. Если в ходе беседы между сильными мира сего и проскальзывало упоминание о концентрационных лагерях, то не в таком контексте и не в открытую. Генрих Гиммлер и Гитлер, разумеется, часто виделись. Но их беседы проходили с глазу на глаз, за закрытой дверью[48]. Ничего не могу об этом рассказать.

Гитлер никогда ничего не записывал, никогда не доверял своих мыслей бумаге. Во всяком случае, я ни разу не видел его за таким занятием. Ему было несвойственно усаживаться за рабочий стол и часами что-то писать. Он скорее мог почитать или послушать музыку. С ним все проходило в устной форме. Он не переставая говорил — близким, политическим деятелям, членам своего штаба. А уж перенести решения шефа на бумагу — это было задачей адъютантов. Когда ему нужно было составить текст для речи или радиопередачи, он приглашал к себе секретарш, как правило, Кристу Шредер или Герду Дарановски. Диктовал он обычно в большой комнате в подвале Новой канцелярии, которую называли «образцовой». Вот там, в бункере, фюрер надиктовывал свои тексты, стоя, расхаживая из угла в угол, помогая себе жестами в те моменты, когда какая-либо мысль его особенно увлекала.

По окончании процедуры он иногда перечитывал здесь же, в этой подземной комнате, некоторые абзацы только что написанного текста. Тут ему уже не нужны были очки: поскольку он страшно не любил появляться в очках прилюдно, по его приказу на печатных машинках марки «Силента» был установлен специальный крупный шрифт, так что он мог без труда читать свои речи невооруженным глазом.

В тех подвалах «образцовая» комната была не единственной. В канцелярии был целый лабиринт галерей и подземных комнат, соединенных между собой длинным коридором. В одном конце коридора, почти под личными апартаментами фюрера, располагался подвал, переоборудованный в конце тридцатых годов под бомбоубежище. Поскольку сделан он был на скорую руку и стены были толщиной всего в 50–60 сантиметров, то скоро стало понятно, что он абсолютно бесполезен.

Бункер

Бункер фюрера, тот самый, в котором он совершил самоубийство, стал следствием визита в Берлин Молотова[49]. Накануне его отъезда в канцелярии был организован прощальный банкет в его честь. Я в тот вечер дежурил. После ужина Молотов откланялся. Я сопроводил его до машины, которая должна была довезти его до дворца Бельвю, резиденции для государственных гостей. Я укрыл его ноги пледом, чтобы не замерзли.

Когда я вернулся в гостиную, там все еще было достаточно людно, гости выходили по одному покурить в курительную комнату рядом. Почти все они разговаривали о Молотове, но я плохо помню, в каком ключе. Я был в комнате, на своем посту, и сидел рядом с телефоном. В какой-то момент я перехватил воздушную сводку. Повернулся к начальнику протокольной службы, Александру Дёрнбергу, чтобы передать, что вражеский самолет в данный момент пролетает над Люнебургом (к юго-западу от Гамбурга) и что он поворачивает на юго-юго-запад, то есть направляется к Берлину[50]. Гитлер стоял в нескольких метрах от нас. «Что происходит?» — обратился он к Дёрнбергу, который быстро доложил ему обстановку.

Посол Вальтер Хевель опомнился первым: «Что мы будем делать с Молотовым, если самолет пролетит над городом и сбросит бомбу нам на головы? У нас нет для него достаточно безопасного места!» Тогда Хевель повернулся к Гитлеру и сказал, что Молотова нужно немедленно отвезти в отель «Адлон»[51]. «Это почему?» — спросил фюрер. «Адлон» предоставляет своим клиентам безопасное убежище на случай авианалетов, — сказал Хевель. — Ну да, что ж поделаешь, глава немецкого государства не может даже защитить своих собственных гостей!»

Заговорили о подвале, который некоторые назвали «бункером». Все, оказывается, были в курсе того, что в случае налета это убежище совершенно бесполезно. И вот именно тогда, в ходе этого запоздалого обсуждения, Гитлер принял решение построить бункер, достойный называться бункером, и построить его в подходящем для этого месте. «Придет время, когда не только отель «Адлон», но и глава германского государства сможет предоставить своим гостям достойное убежище», — заключил он.

Однако строительные работы, уж не знаю, по каким причинам, начались только в 1943 году. Примерно на два года сады канцелярии превратились в гигантскую стройку под открытым небом. Достаточно длительный период, и к тому же из-за постоянного шума водяных насосов, который отдавался даже во внутренних комнатах, жизнь в это время стала практически невыносимой.

Гитлер никуда не выходит

В среднем я проводил в канцелярии по две-три ночи в неделю. В остальное время я старался по возможности вернуться к себе, провести ночь дома, в квартире в районе Рудов. Заодно повидать Герду и ее родителей.

Работа на Гитлера отнимала много времени. Наш рабочий день часто превышал восьмичасовую норму. Если мы задерживались по вечерам, то в основном из-за приемов и поздних посетителей. Как правило, стояли у входа, в помещении коммутатора или у раздевалки. Если нужно было остаться допоздна, Гитлер, как правило, обращался к нам, зная, что члены бегляйткоммандо всегда на посту. В отличие от его камердинеров и лакеев, которым периодически полагалось спать. На ночные дежурства, и то очень редко, назначали только кого-нибудь из «стариков», Франца Шедле или Германа Борнхольдта, бывшего члена бегляйткоммандо СС.

Каждую ночь кто-то дежурил у входа для персонала, у двери, которая находилась справа в глубине двора и примыкала к кухне и лестнице. Один дежурный находился там постоянно. Короче говоря, если бы кто-нибудь собрался убить Гитлера в постели, ему было бы достаточно пройти через этот вход, попросить охранника позвать кого-нибудь из членов канцелярии, имя которого он бы заранее узнал, подождать, пока тот возьмет трубку, и обезвредить его с помощью газа или дубинки. Потом осталось бы всего лишь подняться на двадцать две ступеньки, открыть дверь комнаты Гитлера, которая, кстати, никогда не запиралась на ключ, пройти еще пару шагов и завершить работу прямо в спальне. Никакой охраны в коридоре не было. Не было никого и перед входом в апартаменты фюрера. По Вильгельмштрассе ходил только один патруль, чаще всего в составе одного-единственного полицейского. Другими словами, не Бог весть какая охрана.

Больше никаких мер безопасности не предпринималось. До последних дней режима подкрепления нам так и не прислали. И только в последние месяцы караул был усилен и в парке канцелярии начало дежурить подразделение службы безопасности. Но не более того.

Гитлер редко куда-нибудь выходил. Во время всей войны и особенно после начала военной операции против Советского Союза в 1941 году он почти не появлялся на публике. Из канцелярии уезжал еще реже, разве что в Бергхоф или одну из ставок, разбросанных по всей стране. Он не прогуливался по улицам, не принимал участия в торжественных открытиях, больше не посещал музеи и не присутствовал на спектаклях, как это бывало иногда в тридцатых годах.

Один из «стариков» мне как-то рассказал, что незадолго до объявления войны кто-то настоял на том, чтобы Гитлер побывал в отеле «Кайзерхоф», где выступали четыре музыканта, которые якобы восхитительно играли. Человек, расхваливавший их, был, очевидно, настолько убедителен, что фюрер решил посмотреть на эту четверку поближе. Он дошел туда пешком — здание находилось меньше чем в ста метрах от канцелярии. И концерт ему настолько понравился, что через несколько дней он решил прослушать его вторично.

Второй раз придя на этот концерт, Гитлер очень быстро понял, что что-то было не так. Что-то изменилось в обстановке, а лица присутствовавших странным образом напоминали те, что уже были здесь в прошлый раз. И уж очень настойчиво вглядывались зрители в музыкантов, когда те взялись за инструменты. Телохранители только на следующий день узнали о том, что владелец отеля, как только выяснил, что Гитлер собирается посетить его вечернее представление, отложил и перепродал втридорога все места в зале. А официанты будто бы распродали все чашки и столовые приборы, которыми пользовался канцлер.

Иногда, очень редко, Гитлер позволял себе пойти в ресторан — например, в остерию «Бавария», его любимое местечко в Мюнхене, — но в такие моменты туда, как правило, стекались толпы зевак, чтобы устроить своему фюреру овацию. «Старики» посоветовали мне быть особенно внимательным во время таких «встреч с народом». Если кто-нибудь подходил чересчур близко к машине Гитлера или к нему самому, мне следовало их сдерживать и даже отталкивать, но по возможности деликатно. По словам моих старших, фюрер не терпел, чтобы члены его личной охраны грубо обращались с толпой.

Гитлер не забывал знаменитых людей, которых ценил. Как я потом убедился, каждый год актеры, артисты и художники получали от него подарки к рождественским праздникам. Накануне 24 декабря мы разносили им по домам пакеты с презентами. Во время таких визитов я мимоходом видел танцовщиц-близняшек Хёпфнер, актрис Ольгу Чехову и Лиду Баарову, про которую рассказывали, что у нее была связь с Геббельсом. Один из моих товарищей приходил к Максу Шмеллингу, знаменитому чемпиону по боксу. А другой был в доме у Вагнеров.

А однажды мне довелось отнести подарок Вильгельму Фюртвенглеру[52] в его небольшую виллу неподалеку от Потсдамского вокзала в Берлине. Знаменитый дирижер был у себя. Он провел меня в гостиную. Комната была необъятных размеров и вся выкрашена в белый цвет. Стены девственно гладкие, на них ни картины, ни даже зеркала — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. А посреди этого огромного пространства царственно стоял рояль. Я вручил ему пакет, не обратив особого внимания на реакцию маэстро, и вернулся к машине, за рулем которой сидел один из шоферов канцелярии.

Примерно в это время я впервые сопровождал фюрера во время его выступления. По-моему, это было одно из собраний во Дворце спорта, в огромном спортивном зале, в котором еще со времен Веймарской республики проводились крупные политические собрания. Бегляйткоммандо выехала из канцелярии незадолго до Гитлера. Мы расположились вдоль стен Дворца спорта, слегка отступив, чтобы видеть все происходящее. Гитлер с трибуны рассказывал об усилиях, которые оставалось предпринять для одержания полной победы. О том, что самое трудное еще впереди. Он особенно подчеркнул значимость Германского трудового фронта под руководством Роберта Лея[53]. Закончив говорить, Гитлер вернулся к машине. На этот раз мы уходили все вместе, колонной. В тот вечер никто из старших не высказался неодобрительно по поводу моей работы, не придрался к форме или еще к чему-нибудь.

«Америка»

[47] Вице-председатель шведского Красного Креста и близкий родственник короля Швеции. 22 апреля 1945 г. в Любеке вел с Генрихом Гиммлером переговоры о безоговорочной капитуляции.

[48] Криста Шредер уверенно заявляет, что «Гиммлер много рассказывал фюреру о том, что происходило в лагерях медленной смерти». Британский историк Кершоу говорит о том, что «нигде, ни в разговорах со своими адъютантами или секретарями, мы не найдем ни одного явного свидетельства того, что он знал об уничтожении евреев. Об этом, возможно, вообще не говорилось, а если и говорилось, то в частных беседах с Гиммлером и в общих словах или в форме мрачных намеков, зашифрованным языком».

[49] Визит проходил 12 и 13 ноября 1940 г. по приглашению Риббентропа. Год спустя после подписания советско-германского пакта о ненападении (23 августа 1939 г.) отношения между Москвой и Берлином стремительно ухудшались. В ходе визита наркома иностранных дел СССР по внешней политике Гитлер потерпел фиаско, так как Молотов отказался от любых предложений по разделению мира, выдвинутых немецким руководством. Возможно, именно тогда Гитлер решил в 1941 г. начать наступление на Советский Союз.

[50] До этого момента воздушных налетов на столицу не было.

[51] Роскошный отель в нескольких шагах от канцелярии, в начале улицы Унтер-ден-Линден.

[52] Гитлер очень ценил Фюртвенглера за то, что он вывел Берлинский филармонический оркестр на международный уровень. По Кершоу, он был одним из «наиболее значительных культурных посланников режима».

[53] Судя по всему, Миш путает два выступления Гитлера, сделанные приблизительно в одно и то же время. 30 января 1941 г. фюрер выступал в Спортпаласт по случаю восьмой годовщины своего избрания на пост канцлера (в последующие годы он вернулся к этой традиции). Но в том выступлении речь шла не о долгосрочных военных перспективах, а в основном оно было посвящено нападению на Великобританию и вопросу истребления евреев в Европе. Миш, скорее всего, присутствовал при произнесении другой речи, когда 10 декабря 1940 г. Гитлер обращался к рабочим крупного берлинского оружейного завода.