Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Генерал-лейтенант П.Н. Краснов писал, что, поскольку возглавляемый генерал-лейтенантом В.К. Витковским I («французский») отдел РОВС и возглавляемый адмиралом М.А. Кедровым Военно-морской союз, а также другие эмигрантские организации «в течение многих лет ориентировались на страны Антанты, то они не могли в новых условиях рассчитывать на сочувственное отношение со стороны германских властей. Естественно было образование какой-то новой группы, стоящей на платформе совместно с Германией, ей содружественной и сплетающей интересы будущей национальной России с интересами Германии»[48].

Группа стала называться Объединением русских воинских организаций (ОРВО) во Франции. 25 декабря 1941 года генерал-лейтенант Н.Н. Головин принял начальствование над этим объединением и приказом № 1 огласил его состав: соответствующая часть РОВС, Союз русских военных инвалидов во Франции, Гвардейское объединение, Общество по изучению Мировой войны, Союз офицеров Кавказской армии, Союз Георгиевских кавалеров, Союз кадетских корпусов, Российское национальное и социальное движение, Русский национальный союз участников Войны и Общество бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища[49]. Генерал-лейтенант М.А. Свечин возглавил организации РОВС на юге Франции, оставшейся вне германской оккупации.

В сложившихся условиях роль генерал-майора фон Лампе существенно возросла, поскольку на подвластной Германии территории оказались четыре из шести европейских отделов РОВС, и фон Лампе из Берлина было гораздо проще устанавливать контакт с ними, чем находящемуся в Брюсселе руководителю РОВС А.П. Архангельскому. Последний в связи с этим обратился к фон Лампе с письменной просьбой временно взять в свое ведение V («бельгийский») и IV («югославский») отделы в дополнение к бывшим II («германскому») и VI («чехословацкому») отделам[50].

Несмотря на то что германские власти отказались санкционировать это переподчинение, объединение, возглавляемое фон Лампе, стало до конца войны центром белоэмигрантских военных организаций на территории Германии и оккупированных ею стран. 9 декабря 1941 года фон Лампе подписал приказ № 50, в котором были перечислены организации, отныне находившиеся в его подчинении[51].

Алексей Александрович фон Лампе был выпускником кадетского корпуса, Николаевского инженерного училища и Николаевской военной академии. Участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах. К моменту захвата власти большевиками исполнял должность генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии. Летом и осенью 1918 года вместе с полковником Б.А. Штейфоном возглавлял подпольный Добровольческий центр в Харькове. В то время город находился под германской оккупацией, а затем попал под контроль гетмана С. Петлюры. Организация, в которой работал фон Лампе, переправляла русских офицеров в Добровольческую армию. Сам фон Лампе прибыл в распоряжение Деникина в конце 1918 года, занимал должность начальника оперативного отдела в штабе Врангеля. После отступления из Крыма выступал в качестве представителя Русской армии в Дании, Венгрии, с 1923 года — в Германии. После ликвидации этих должностей возглавил II отдел РОВС[52].

Фон Лампе был личным другом Врангеля, после кончины главнокомандующего взял на себя заботу о его семье, подготовил к публикации воспоминания барона. Фон Лампе можно назвать летописцем белой эмиграции. На протяжении многих лет он вел подробный дневник, где фиксировались все сколько-нибудь важные события из жизни российской диаспоры в разных странах. Свой личный архив, насчитывавший 27 тысяч листов, фон Лампе в 1943 году передал в Русский заграничный исторический архив в Праге — крупнейший центр хранения документов эмиграции[53].

В связи со сложившейся в Европе военно-политической ситуацией фон Лампе предстояло стать до окончания войны одной из ключевых фигур белой эмиграции.

Известие о начале войны между Германией и СССР полномочные представители российской военной эмиграции встретили восторженно. Они связывали с этим свою давнюю надежду на «освобождение России от власти III Интернационала и восстановление национальной власти»[54].

6 июля 1941 года в Праге белоэмигрантские активисты провели собрание, посвященное «военной борьбе Германии с иудо-большевизмом и начавшемуся освобождению русского народа от красного ига»[55]. С соответствующими речами выступили: К.Н. Малюшицкий от Юго-восточного отдела ОРВС, В.Ф. Веригин от Русского национального и социального движения, К.А. Калякин от Национальной организации русской молодежи, И.Л. Новосильцев от Объединения профессиональных союзов, И.Т. Камышанский от Союза русских врачей, Н.С. Запорожцев от Профсоюза русских инженеров и техников, генерал-лейтенант Е.И. Бадабин от общеказачьего объединения, профессор Д.Н. Иванцов от Объединения культурно-благотворительных организаций и генерал-лейтенант Н.Н. Шиллинг от Союза русских военных инвалидов.

Тезис о том, что Гитлер воюет с врагами России во имя ее освобождения, присутствует в персональных обращениях к эмигрантской общественности генерал-майора В.В. Бискупского[56], председателя Галлиполийского союза в Праге генерал-майора М.М. Зинкевича[57], начальника 1 отдела РОВС генерал-лейтенанта В. К. Витковского[58], руководителя Юго- восточного отдела РОВС капитана 1-го ранга Подгорного[59] и др. Подгорный назвал военные действия германской армии продолжением белой борьбы с коммунизмом.

РНСУВ был более сдержан в оценках происходящих событий. Свое понимание проблем войны союз сформулировал еще в 1940 году: «Настоящих союзников у русского белого дела нет и теперь, но теперь наши надежды на возобновление борьбы на родной земле имеют серьезные основания»[60]. Туркуловцы считали, что сотрудничать с интервентами следует в любом случае, но неизбежно наступит момент расхождения путей.

Прогерманская позиция, занятая представительной частью российских военных за рубежом, была до известной степени закономерна. На протяжении двух десятилетий они жили мечтой о «весеннем походе». Как уже отмечалось, это словосочетание означало ситуацию, когда какая-либо европейская держава или группа держав возобновит интервенцию против СССР. Тогда белогвардейцы смогут возобновить и гражданскую войну с большевиками. Подготовка к «весеннему походу» была основным содержанием жизни военных эмигрантов, она вносила смысл в их существование.

Тот факт, что зачинательницей «весеннего похода» стала Германия Адольфа Гитлера, смутил не всех. Среди тысяч приказов, постановлений, распоряжений, циркуляров, отчетов, рапортов и частных писем из собрания Русского заграничного исторического архива в Праге трудно обнаружить документы, содержащие оборонческие настроения. Идея защиты СССР от внешней агрессии, невзирая на существующий в нем строй, очевидно, представлялась многим белоэмигрантам настолько абсурдной, что они даже не находили нужным полемизировать с ней.

К 1941 году белая эмиграция сохранила свое видение сущности советской политической системы. Большевистский период по-прежнему не рассматривался как логическое продолжение российской истории. С середины 1930-х годов советская идеология претерпевала определенную трансформацию. Произошла «реабилитация» Александра Невского, мощи которого в свое время были выброшены из лавры, Петр I стал преподноситься как прогрессивный исторический деятель. Сталин уже полностью состоялся как диктатор, и ему, по всей видимости, хотелось иметь соответствующую политическую родословную. Само понятие «патриотизм» было реабилитировано как побудительный мотив в действиях человека, что было необходимо Сталину в условиях предстоящей войны. Эмиграция внимательно следила за всем, что происходит в СССР. Патриотический антураж заставил многих поверить, что большевизм превращается в русскую национальную власть. Однако видные деятели РОВС оставались верны своим представлениям о большевизме. Попытки Сталина и его приближенных апеллировать к русскому прошлому понимались как идеологическое мародерство.

Белоэмигранты не воспринимали Гитлера как врага России, так как на момент его прихода к власти России как государства, в их понимании, не существовало. Они не воспринимали предупреждений об угрозе немецкой оккупации страны, которая и так уже находилась под оккупацией Интернационала.

Белоэмигранты не считали, что большевистский режим обрел легитимность за два с небольшим десятилетия пребывания у власти. Государственные структуры СССР не стали и никогда не смогут стать русским национальным правительством. В связи с этим любые военные действия против СССР воспринимались белой эмиграцией как миссия освобождения или, в крайнем случае, как замена одного оккупационного режима другим: «Власть антинациональной секты по существу губительнее и отвратнее господства другой нации. Под татарским игом русская самобытность менее искажалась, нежели под игом коммунистическим. Оно внешне менее заметно, так как коммунист говорит на том же языке… и потому сопротивление коммунистическому разложению требует большей сознательности, нежели противодействие иноземному засилью»[61].

Более того, именно Германия и даже непосредственно Гитлер зачастую вызывали симпатии у белой эмиграции. Важной причиной появления прогерманской ориентации у белоэмигрантов стало их разочарование в бывших союзниках по Антанте. Многие русские офицеры были убеждены, что главная причина, по которой Россия в 1914 году вступила в «Великую», как ее называли, войну, — это стремление оказать помощь союзной Франции. Помощь была оказана должным образом — русские армии П.К. Рененкампфа и А.В. Самсонова, наступавшие в Восточной Пруссии, отвлекли на себя часть германских войск. В результате французам удалось победить в битве на Марне и не допустить сдачи Парижа. Таким образом, Франция оказывалась в долгу перед русскими, тем более что участие в войне закончилось для России революцией.

В ходе Гражданской войны в России державы Антанты занимали двойственную позицию по отношению к Белому движению. Первоначально ему оказывалась материальная и моральная поддержка. Войска интервентов сохраняли союзнические отношения с белыми армиями и правительствами. Но после того, как военный успех начал сопутствовать красным, отношение начало меняться. Официальные представители Великобритании и Франции стремились убедить белогвардейцев сложить оружие. При этом они обещали начать переговоры с Лениным об амнистии участникам борьбы с большевизмом[62]. Страны Антанты были заинтересованы в скорейшем прекращении Гражданской войны, чтобы начать торговать с Советской Россией. Такая постановка вопроса воспринималась российским офицерством как предательство. И все же надежда на то, что союзники по мировой войне 1914–1918 годов будут верны своему долгу, еще сохранялась.

«Я ушел из Крыма, — писал генерал Врангель, — с твердой надеждой, что мы не вынуждены будем протягивать руку за подаянием, а получим помощь от Франции как должное, за кровь, пролитую в войне, за нашу стойкость и верность общему делу спасения Европы»[63]. Правительство Франции смотрело на сложившуюся ситуацию иначе.

Константинополь, куда в ноябре 1920 года прибыл основной контингент Русской армии Врангеля, был оккупирован войсками Антанты. Они отнеслись к русским как к обузе и потребовали роспуска армии. Это было абсолютно недопустимо для русского командования, поскольку уход из Крыма рассматривался как временное отступление. Франция сочла себя свободной от союзнических обязательств и согласилась лишь обеспечить снабжение русских войск на кратковременный период их рассредоточения. Великобритания вообще отказалась оказывать помощь, настаивая на немедленной репатриации белогвардейцев обратно в Россию. Русские беженцы были бесправны, никто не был гарантирован от произвола любого агента власти каждой из держав Антанты. В порядке компенсации за снабжение Русской армии продовольствием французы реквизировали имущество, эвакуированное ею из Крыма: 45 тысяч винтовок, 350 пулеметов, несколько сот тысяч гранат и снарядов, 12 миллионов патронов, 300 тысяч пудов зерна, 20 тысяч пудов сахара, 50 тысяч пудов другого продовольствия, 200 тысяч комплектов обмундирования, три парохода с углем, запас материалов для шитья теплой одежды и многое другое. Были конфискованы все русские военные и торговые суда, остатки денег врангелевского правительства в Парижском банке, личные счета лиц из окружения Врангеля[64].

Французы сокращением пайков и угрозами стремились заставить российских военных возвращаться в Россию, ехать в Бразилию рабочими на плантациях, вступать в ряды французского Иностранного легиона, переходить на положение беженцев и рассредоточиться по Европе. На одной из встреч с представителями недавних союзников Врангель заявил: «Если французское правительство настаивает на том, чтобы уничтожить Русскую армию, наилучшим выходом было бы высадить ее с оружием в руках на берегу Черного моря, чтобы она могла, по крайней мере, достойно погибнуть…»[65] Врангель был изолирован французами на яхте «Лукулл». Она была протаранена итальянской подводной лодкой и затонула. В момент столкновения на яхте никого не было, и главнокомандующий не пострадал. По официальной версии, столкновение произошло случайно, однако инцидент произвел крайне неблагоприятное впечатление на российскую общественность.

Державы Антанты, и прежде всего Франция, стремились превратить отступившую, но сохранившую боевой настрой и организованность Русскую армию в сообщество политических эмигрантов. Именно поэтому Врангель перевел свои войска в славянские земли, где можно было рассчитывать на добросердечный прием. К 1922 году большая часть русских войск была принята Югославией и Болгарией.

Жизнь среднестатистического эмигранта в Европе между двумя мировыми войнами была сложной. Офицеры и генералы принадлежали к социальной элите дореволюционной России. В эмиграции они вынуждены были работать в качестве обслуживающего персонала или заниматься тяжелым и малооплачиваемым физическим трудом, например в угольных шахтах. Это вело к психологическому надлому и мировоззренческому кризису. С правовой точки зрения выходцы из России имели слабую защиту и рассматривались как люди второго сорта. Конвенции, вынесенные под эгидой Лиги Наций, взявшей эмигрантов под свое покровительство, качественно не меняли ситуацию. Российские эмигранты не имели права перемены места жительства без особого разрешения.

Эмигранты подлежали процентной норме в вопросе о труде, не имели всех прав по законам о социальной помощи и т. д. Следует отметить, что Германия, по сравнению с другими странами, чинила беженцам наименьшие бюрократические препятствия.

В то же время эмигранты платили все налоги, к которым прибавлялся дополнительный налог за свидетельство о личности. С 1936 года во Франции к эмигрантам стали применять понятие «апатридов» и как таковых обязывать воинской повинностью, не дав при этом никакой правовой компенсации[66].

Положение эмигрантов осложнилось в правовом и психологическом отношении после того, как начиная с 1924 года европейские державы стали устанавливать дипломатические отношения с СССР. Еще большим ударом для эмигрантов было принятие СССР в Лигу Наций в 1934 году.

В социальном отношении ситуация ухудшилась в период мирового экономического кризиса (Великой депрессии) 1929–1933 годов. Кризис был уникален по своей глубине. Промышленное производство было отброшено к уровню начала века, число безработных в странах Запада приблизилось к 30 миллионам. Безработица прежде всего коснулась лиц, не имеющих гражданства. Все эти факты в совокупности подталкивали белоэмигрантов к выводу, что они являются свидетелями фиаско либерально-демократических основ построения общества. Все больший интерес у них вызывали авторитарные режимы Муссолини в Италии, Салазара в Португалии, Гитлера в Германии. Во время гражданской войны в Испании многие открыто сочувствовали Франко.

На Пиренеях и Апеннинах сформировалась небольшая по сравнению с Центральной и Юго-Восточной Европой диаспора эмигрантов из России. Поэтому интерес к политическим событиям в этих регионах был скорее теоретическим. Но в Германии в 1919–1921 годах находилось от 250 до 300 тысяч эмигрантов из России. К 1922–1923 годам их число возросло до 600 тысяч, из которых 360 тысяч проживало в Берлине. Кроме того, Берлин превратился в один из главных культурных центров российской эмиграции. Там были выгодны типографские работы. К 1924 году из 130 русских эмигрантских издательств 87 находились в Берлине. Годовая продукция русских книг в Германии превысила число немецких[67].

После поражения в Первой мировой войне Германия оказалась в ужасающем положении. По Версальскому мирному договору, подписанному державами-победительницами 28 июня 1919 года, Германия потеряла 67,3 тысячи квадратных километров территории в Европе, что составляло 1/8 часть ее территории. Эльзас и Лотарингия переходили к Франции. Германия теряла все колонии. Ей было запрещено иметь авиацию, подводный флот и крупные бронированные корабли, производить самолеты и дирижабли, броневики и танки, химическое оружие. Она имела право только на 100-тысячную армию в составе семи пехотных и трех кавалерийских дивизий. Введение всеобщей воинской обязанности запрещалось. Германия не имела права размещать гарнизоны в Рейнской области. К 1921 году был установлен общий объем репараций в 132 миллиарда золотых марок, которые Германия должна была выплатить Антанте. Из этих денег 5 % должна была получить Франция. Державы-победительницы руководствовались принципом: «Побежденный платит за все».

В психологическом отношении положение немцев, и прежде всего ветеранов кайзеровской армии, оказалось сродни положению их недавних противников — ветеранов Русской императорской армии. И те и другие чувствовали себя оскорбленными. И для тех и для других было характерно стремление к реваншу.

[48] Письмо генерал-лейтенанта П.Н. Краснова донскому атаману генерал-лейтенанту М.Н. Граббе. 27 ноября 1940 г. // ГА РФ. Ф. 6461. Оп. 1. Д. 33. Л. 182.

[49] ГА РФ. Ф. 6461. Оп. 1. Д. 35. Л. 9.

[50] Русские без Отечества… С. 139–140.

[51] ГА РФ. Ф. 6461. Оп. 1.Д.35. Л. 10.

[52] Рутыч И. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии… С. 133.

[53] Русский заграничный исторический архив («Пражский архив») был в 1945 году передан Советскому Союзу. Находится в составе Государственного архива Российской Федерации. Фонды «Пражского архива» являются ценнейшим источником по истории белой эмиграции.

[54] Война Немецкого Народа с Коммунистическим Интернационалом // Морской журнал. 1941. Июль. № 145 (2). С. 2.

[55] ГА РФ. Ф. 5796. Оп. 1. Д. 8. Л. 16; Там же. Д. 24. Л. 155–157.

[56] Морской журнал. Июль 1941. № 145 (2). С. 2.

[57] ГА РФ. Ф. 5796. Оп. 1. Д. 4. Л. 52.

[58] Там же. Ф. 6461. Оп. 2. Д. 18. Л. 296.

[59] Там же. Ф. 5796. Оп. 1. Д. 8. Л. 24.

[60] Военный журналист. 1 января 1940. № 7. С. 2.

[61] Ольденбург С.С. Существо коммунистической власти. Цит. по: Назаров М.В. Указ. соч. С. 52.

[62] 2 апреля 1920 г. Верховный комиссар Великобритании в Константинополе получил от своего правительства предложение сделать генералу Деникину следующее заявление: «Верховный Совет держится того взгляда, что продолжение гражданской войны в России вызывает наибольшую тревогу при современном положении Европы. Правительство Великобритании желает представить на усмотрение генерала Деникина, насколько для него было бы полезно в настоящем положении, чтобы было сделано предложение Советскому Правительству о даровании амнистии, как вообще для населения Крыма, так и для личного состава Добровольческой армии в частности. Проникнутое убеждением, что прекращение неравной борьбы было бы наиболее важно для России, Великобританское правительство, получив согласие генерала Деникина, взяло бы на себя ведение переговоров и готово оказать генералу Деникину и его ближайшим сотрудникам гостеприимный приют в Великобритании.

[63] Цит. по: Назаров М.В. Указ. соч. С. 26.

[64] Назаров М.В. Указ. соч. С. 22–24.

[65] Цит. по: Назаров М.В. Указ. соч. С. 24.

[66] Русские во Франции… С. 24–26.

[67] Назаров М.В. Указ. соч. С. 32–33.